Дом у дороги (Твардовский)
Очень краткое содержание[ред.]
Смоленщина, начало Великой Отечественной войны. Поэт-фронтовик рассказывал о судьбе крестьянской семьи, разлучённой войной.
В воскресный день июня крестьянин косил траву в саду, когда по всей стране разнеслась весть о войне. Он отложил косу и ушёл на фронт.
Его жена осталась одна с тремя детьми. Немцы наступали, по дорогам тянулись беженцы. Четверо советских солдат вырыли в саду окоп и угостились обедом у хозяйки. Она спрашивала каждого, не слышали ли они об Андрее Сивцове. Вскоре фронт откатился на восток, и солдаты ушли, попрощавшись с ней.
Однажды ночью в пуне Анюта тайно встретила мужа, пробиравшегося к своим через оккупированную территорию. Андрей рассказал о погибшем капитане, который до последнего звал идти вперёд, и на рассвете ушёл. Вскоре немцы угнали Анюту с детьми в плен — сначала в лагерь на берегу моря, где она родила четвёртого ребёнка, мальчика, которого назвала Андреем. Затем семью перевели на работу в немецкое хозяйство в Восточной Пруссии.
Чего, чего не повидал,
Казалось, всё знакомо.
Но вот пришёл, на взгорке стал
И ни двора, ни дома.
И там, где канули в огне
Венцы, столбы, стропила, —
Темна, жирна по целине,
Как конопля, крапива.
Так встретил родное пепелище вернувшийся с войны Андрей. Он выстроил новую избу и стал ждать семью из плена, косил луг и верил в скорую встречу.
Подробный пересказ по главам[ред.]
Названия глав — условные.
Глава 1. Вступление: память войны и история дома у дороги[ред.]
Поэт-фронтовик начал свою песню в тяжёлый год, когда война стояла у стен осаждённой Москвы. Он признавался, что всё это время был неразлучен с солдатом — разделял с ним военную страду от первой до последней зимы. Одну песню — о доме у дороги — он отложил незаконченной и долго не мог к ней вернуться, как солдат не мог вернуться с фронта к жене.
Так память горя велика,
Глухая память боли.
Она не стишится, пока
Не выскажется вволю.
И в самый полдень торжества,
На праздник возрожденья
Она приходит, как вдова
Бойца, что пал в сраженье.
Рассказчик нёс эту песню в себе через все фронтовые дороги — от стен столицы до самой заграницы. Однажды в чужой стране он встретил семью солдата: женщина с детьми тянула вдоль шоссе нехитрый скарб, возвращаясь на родину из плена. Эта встреча напомнила ему о доме у дороги, покинутом хозяином на войне, и укрепила решимость рассказать о судьбе солдатской семьи.
Глава 2. Мирный воскресный день и уход солдата на войну[ред.]
В воскресный летний день крестьянин косил траву в саду под окнами своего дома. Работа спорилась, шмель гудел в покосе, коса звенела лопаткой, и в воздухе разносился старинный припев: «Коси, коса, пока роса, роса долой — и мы домой». Дом, палисадник, грядки с луком — всё это складывалось в уютный, добрый мир, где хозяин был рад своему труду, еде за общим столом и близости семьи.
И, опершися на косьё,
Босой, простоволосый,
Ты постоял – и понял всё,
И не дошёл прокоса.
Не докосил хозяин луг,
В поход запоясался,
А в том саду всё тот же звук
Как будто раздавался...
Война грянула внезапно. Андрей бросил недокошенный луг и ушёл на фронт. Его жена ещё долго слышала в душе тот звон лопатки — он жёг сердце неутихающей тоской, когда она сама бралась за косу на том же лугу.
Глава 3. Отступление и бегство: смоленские дороги в дни разгрома[ред.]
Беда катилась по смоленской земле как набат. Женщины брались за лопаты и тачки, рыли рвы и насыпали валы, надеясь хоть ненадолго задержать врага у родного порога. Живьём приваливали глиной рожь и траву, не жалея ни хлеба, ни сил. Но враг уже бомбил Москву, уже гремел неподалёку, ломал фронт и тыл от моря до моря.
Куда там было в старину, —
Всё нынче по-иному:
Ушёл хозяин на войну,
Война подходит к дому.
И, чуя гибель, этот дом
И сад молчат тревожно.
И фронт – уж вот он – за холмом
Вздыхает безнадёжно.
На дорогах смешалось всё: гурты скота, подводы, трёхтонки, старухи с узлами, дети с котомками. Колодцы пересыхали к полудню, и люди тянулись к каждой капле воды. Среди беженцев были семьи с кибитками — мужья успели соорудить из подручного добра подобие дома на колёсах и укрыть детей железной крышей. Но многие женщины шли одни, без мужей, с малыми детьми на руках. Войска отступали, бабы выли, повиснув на изгородях, провожая последних солдат криком: «А на кого ж вы только нас кидаете, сыночки!..» Любовь Анюты к мужу раскрылась в полную силу именно в этот час разлуки — она поняла, что любила его так, как не знала прежде.
Глава 4. Последние советские солдаты в деревне. Приход оккупантов[ред.]
В сад Сивцовых пришли четверо советских солдат с лопатами. Старший из них попросил разрешения поставить пушку в огороде.
Анюта накормила бойцов горячим обедом. За столом она спрашивала каждого: не слышали ли они о Сивцове Андрее? Один солдат вспомнил Сивцова Николая — не того, но Анюте был дорог и однофамилец. Солдаты рыли окоп в саду, где недавно косил хозяин. Вскоре стало ясно: враг уже обошёл деревню с другой стороны, и колонны людей потекли назад — на запад. Бойцы поняли, что им самим нужно искать выход из окружения. Прощаясь, старший сказал Анюте бежать, пообещал вернуться с победой и найти её приметный дом у дороги. Анюта проводила солдат и попросила напоследок: если услышат об Андрее Сивцове — передать весточку. Когда они скрылись из виду, она почувствовала, будто только сейчас по-настоящему рассталась с мужем, и в ушах снова зазвенело: «Коси, коса, пока роса, роса долой — и мы домой…»
Глава 5. Колонна советских военнопленных и горе смоленских женщин[ред.]
По смоленским дорогам под конвоем прогнали колонну советских военнопленных. Они шли понуро — кто без ремня, кто без пилотки, кто нёс на перевязи раненую руку, кто едва тащил ноги. Женщины выстроились вдоль дороги и вглядывались в каждое лицо.
Бредут ряды солдат
Угрюмой вереницей.
И бабы всем подряд
Заглядывают в лица.
Не муж, не сын, не брат
Проходят перед ними,
А только свой солдат —
И нет родни родимей.
Анюта тоже стояла в толпе. Ей почудилось, будто кто-то окликнул её по имени — «Анюта» — но это оказалась случайность. Она хотела спросить, нет ли среди пленных Андрея Сивцова, но не решалась: боялась, что муж не простил бы ей такого вопроса. Женщины совали пленным узелки с едой — кто что мог. Конвойный хрипло кричал «Цурюк!», торопя колонну. Рассказчик подчёркивал: эта боль не была отмщена даже берлинским позором врага и не прошла с победой. За один этот день в одном смоленском селе — не отплатил Берлин своим стыдом вселенским.
Глава 6. Андрей тайно возвращается домой и снова уходит на фронт[ред.]
Осенью в холодной пуне, прячась от чужих глаз, сидел отставший от своей части солдат — худой, заросший, посыпанный дорожной золой.
Анюта вынесла ему еду тайком из дома. Солдат ел молча, попросил собрать бельё и портянки — до зари ему нужно было сниматься. Она всё уже приготовила. Он рассказал ей о капитане, с которым блуждал в окружении по болотам под дождём и в ночи.
Тот капитан твердил одно: идти, ползком ползти — хотя бы до Урала. Он шёл и не дошёл — умер от ран. Солдат говорил Анюте: раз капитан шёл и не дошёл, значит, он, живой и здоровый, обязан дойти. Нельзя отстать. Анюта прижалась к нему, обняла его колени на угретом сене и заплакала тихим покорным плачем. Ночь прошла рядом. На рассвете сквозь дрёму она снова услышала тот давний звук косы: «Коси, коса, пока роса, роса долой — и мы домой…»
Глава 7. Принудительный угон семьи Сивцовых в Германию[ред.]
Пришёл день, когда оккупационные власти вручили Анюте приказ на чужом языке: собраться и идти на запад. Ей велели забыть своё имя и получить номер. Она дрожащими руками одевала троих детей, торопила их, как на праздник, лгала им, что всё хорошо. Старшая дочь уже понимала правду и не нуждалась во лжи.
Прости-прощай, родимый дом,
Раскрытый, разорённый,
И пуня с давешним сенцом,
И садик занесённый.
Прости-прощай, родимый дом,
И двор, и дровосека,
И всё, что памятно кругом...
Анюта не оглянулась на горящий дом — конвой гнал колонну на станцию. Рассказчик обращался к солдату: взыщи с жены за то, что не уберегла яблони, не написала письма с дороги, шла в толпе пленных на запад. Но взыскать можно лишь одним способом — прийти с победой и проверить, как и что там. Сквозь смерть идти, не умирать — там, впереди, отчий край.
Глава 8. Жизнь в немецком плену. Рождение сына Андрейки[ред.]
В бараке у чужого моря, на соломе, Анюта родила четвёртого ребёнка — мальчика. Он появился на свет уже за колючей проволокой, под охраной часовых и счетверённого пулемёта на вышке.
Мать думала назвать его Андреем — в честь отца. По ночам она не пела над ним, а думала вслух, зачем он родился в такой недобрый час. Но мальчик словно отвечал ей: он хочет жить, хочет тепла и света, хочет когда-нибудь обнять отца на воле.
Живым родился ты на свет,
А в мире зло несытое.
Живым – беда, а мёртвым – нет,
У смерти под защитою.
Целуя зябкий кулачок,
На сына мать глядела:
– А я при чём, – скажи, сынок, —
А мне какое дело?
Каждое утро являлся немецкий надзиратель — однорукий человек с табелем.
Он ровным голосом отмечал умерших галочкой, живых — палочкой и велел убирать покойников. Рядом с Анютой лежал старик в заветной телогрейке.
Умирая, он завещал телогрейку маленькому Андрейке. Другие заключённые грели воду в жестянке, чтобы у матери было молоко, подкладывали нагретый камень в постель. Из новоприбывших кто-то делился последней крошкой хлеба. Так, полумёртвые, они дотянули до весны. Потом семью перевели на немецкий хутор, где хозяин использовал Анюту как работницу. Земля была чужая, весна — чужая, петух горланил непривычно. Но Андрейка рос: выполз за порог сарая, нашёл одуванчик, подаренный старшей сестрой, двигал ящик вместо стула и однажды впервые сказал «мама». Анюта зажмурилась от слёз — от счастья и боли, что это слово прозвучало в неволе. В четвёртое военное лето, пока семья ждала чуда на чужбине, советские солдаты писали на дорожных дощечках заповедь: «Не пощади врага в бою, освободи семью свою».
Глава 9. Возвращение солдата. Строительство нового дома в ожидании семьи[ред.]
Война кончилась. Солдат вернулся домой своей длинной дорогой — и встал на взгорке перед пепелищем. Ни двора, ни дома. На месте венцов и стропил густела крапива, груда глины с кирпичом едва виднелась под молодой травой. Калеки-яблони качали голыми ветвями. Соседи собрались вокруг, вздыхали, отводили взгляд, чтобы не видеть, как солдат давится горем. Немного погостив, он взял лопату и разметил план на старой селибе: раз ждать жену с детьми домой — надо строить хату. Колхоз подвёз леску, солдат сам тесал и мостил. К покосу дом был готов. Хозяин устроил в нём стол и лежанку у печи, всё приладил к желанной встрече — и вдруг почувствовал такую тоску в новой светлице, что вышел в луга, к людям, чтобы забыться в работе. Он гнал прокос шире и шире — за все четыре потерянных лета. Коса звенела лопаткой, и голос её нёс с собой его печаль, боль и веру в счастье: «Коси, коса, пока роса, роса долой — и мы домой».