Василий Тёркин (Твардовский)/По дороге на Берлин
из цикла «Василий Тёркин»
Деление пересказа на части — условное.
Дорога на Берлин: иноземный пейзаж и тоска по родине[ред.]
Советские войска двигались по дороге на Берлин. Повсюду вился серый пух из разбитых перин, налипая на борта машин, оседая на ветках лип и проводах. Колёса пушек и походных кухонь месили грязь вперемешку со снегом и пухом, а мокрая метель ложилась на шинели солдат.
По дороге на Берлин
Вьётся серый пух перин.
Провода умолкших линий,
Ветки вымокшие лип
Пух перин повил, как иней,
По бортам машин налип.
И колёса пушек, кухонь
Грязь и снег мешают с пухом.
Чужая земля встречала солдат краснокирпичными домами, хрустким черепичным щебнем на улицах и непривычным климатом. Война шла своим чередом, земля дрожала от канонады, с крыш осыпалась черепица. Повсюду виднелись надписи, стрелки, вывески, заграждения из проволоки — всё это давило на душу, усиливая ощущение чужбины.
Рассказчик вспоминал, как далеко позади остались родные просторы: широкие речные плёсы, белые берёзы, которые долго тянулись вслед за обозом и наконец исчезли. Между солдатами и Россией пролегли три чужих языка, три чужих страны. Поздний день вставал над немилой стороной, и тоска по родине не покидала сердце.
Любовь к родине и мечта солдата вернуться живым[ред.]
Мать-земля родная наша,
В дни беды и в дни побед
Нет тебя светлей и краше
И желанней сердцу нет.
Помышляя о солдатской
Непредсказанной судьбе,
Даже лечь в могиле братской
Лучше, кажется, в тебе.
Рассказчик выражал заветную мечту каждого солдата — вернуться домой живым, прийти в родные края и сказать: «Здравствуй, родина моя!» Воин, прошедший четыре года войны, хотел с честью доложить, что исполнил свой долг, и теперь желает просто жить. День и ночь, не снимая шапки месяцами, солдат спешил к родной земле — по дороге на Берлин, по дороге неминучей.
Освобождённая Европа и русский солдат-освободитель[ред.]
По дороге на Берлин, сквозь дым и копоть горящих городов, навстречу советским войскам двигался нескончаемый поток людей. Потрясённые, опалённые, разноплемённые — французы, поляки, люди всех кровей — они шли на восток, по домам, вырвавшись из немецкого плена.
На восток, сквозь дым и копоть,
Из одной тюрьмы глухой
По домам идёт Европа.
Пух перин над ней пургой.
И на русского солдата
Брат француз, британец брат...
С дружбой будто виноватой,
Но сердечною глядят.
На безвестном перекрёстке молодые девушки из освобождённых народов сами тянулись руками к причёске солдата.
Освобождённые люди благодарили солдата по-русски, и он стоял, залившись краской, скромный и простой, со звездой на шапке набекрень. Воин-освободитель отвечал, что просто делал своё дело, что такая служба, и не в упрёк другим флагам.
Встреча с русской бабушкой и помощь солдат[ред.]
Среди пёстрой толпы беженцев солдаты вдруг услышали родную речь. Навстречу им шла пожилая женщина с посошком, в шубе, платком крест-накрест — деревенская труженица из-за Днепра.
Старушка рассказала, что идёт домой пешком: двора у неё уже нет, но сама она из-за Днепра. Солдаты не могли допустить, чтобы мать-солдатка шла пешком из чужбины. Василий Тёркин и его товарищи тут же принялись снаряжать её в дорогу.
Ребята выдали бабке лошадь с полной сбруей, корову с овцой, чайник, кружку, ведёрко, перину и подушку. Старушка отнекивалась, но солдаты уже тащили стенные часы и вели велосипед. На прощание Тёркин велел ей ехать смело, а если кто задержит — говорить, что снабдил Василий Тёркин, и путь будет свободен.
Далеко, должно быть, где-то
Едет нынче бабка эта, ...
И с боков дороги узкой,
На земле ещё не русской —
Белый цвет родных берёз.
Ах, как радостно и больно
Видеть их в краю ином!..
