Василий Тёркин (Твардовский)/О потере
из цикла «Василий Тёркин»
_-_%D0%9E%D0%B1%D0%BB%D0%BE%D0%B6%D0%BA%D0%B0_%D0%9E_%D0%BF%D0%BE%D1%82%D0%B5%D1%80%D0%B5.jpg)
Деление пересказа на части — условное.
Потеря кисета как повод перечислить все утраты войны[ред.]
Пожилой солдат потерял кисет с табаком и никак не мог его найти. Досада от этой мелкой потери вырвалась наружу, и боец принялся горевать вслух, перечисляя всё, что отняла у него война.
Говорит боец:
– Досадно.
Столько вдруг свалилось бед:
Потерял семью. Ну, ладно.
Нет, так на́ тебе – кисет!
Запропастился куда-то...
Потерял и двор и хату.
Хорошо. И вот – кисет.
Боец сетовал, что потерял семью, дом, родные края — и всё это он принял почти со смирением. Но пропавший кисет стал последней каплей, символом всех бед разом.
Бородач жалуется на утрату кисета в ночлеге; Тёркин достаёт из мешка запасную шапку[ред.]
Дело происходило в школьном здании, где на соломе ночевали бойцы. Бородач не унимался и горевал вслух о пропавшем кисете, уверяя, что без него и махорка не та.
Тёркин выслушал жалобы соседа, а затем молча полез в свой вещевой мешок и достал оттуда меховую шапку — точь-в-точь такую же, как та, что была у него на голове. Появление второй шапки удивило бойцов и заставило их привстать.
Рассказ о медсестре, отдавшей Тёркину свою шапку при перевязке[ред.]
Тёркин объяснил, откуда взялась вторая шапка. После ранения его привезли на танке на перевязочный пункт. Там он обнаружил, что потерял свою ушанку, и поднял шум.
– Привезли меня на танке, —
Начал Тёркин, – сдали с рук.
Только нет моей ушанки,
Непорядок чую вдруг.
И не то чтоб очень зябкий, —
Просто гордость у меня.
Потому, боец без шапки —
Не боец. Как без ремня.
Несмотря на тяжёлую рану, Тёркин кричал и почти плакал, требуя шапку, и отказывался ехать дальше без неё. Перевязку делала молодая санитарка — неопытная, нежная, осторожная.
А она, девчонка эта,
Словно «баюшки-баю»:
– Шапки вашей, – молвит, – нету,
Я вам шапку дам свою.
Наклонилась и надела.
– Не волнуйтесь, – говорит
И своей ручонкой белой
Обкололась: был небрит.
Тёркин признался, что с тех пор сберегал эту шапку как память. Среди множества шапок, что он носил на своём веку, эта была особенной — с каким-то своим запахом и теплом.
Тёркин хранит шапку ради будущей встречи; спор о холостяцкой судьбе и знании войны[ред.]
Тёркин рассказал, что хранит шапку с особой целью: он мечтал при случае разыскать ту санитарку и торжественно вернуть ей головной убор. Он даже встал и разыграл перед бойцами эту воображаемую сцену с важным жестом и церемонными словами, вызвав дружный смех.
Бородач заметил, что холостому на войне легче — нет тоски по дому, по жене и детям. Тёркин охотно согласился, добавив с усмешкой, что не женился намеренно, будто заранее знал, что грянет война. Бородач возразил: никто не мог знать, что война придёт прямо в дом.
– Что ты знал! Кому другому
Знать бы лучше наперёд,
Что уйдёт солдат из дому,
А война домой придёт.
Что пройдёт она потопом
По лицу земли живой
И заставит рыть окопы
Перед самою Москвой.
Тёркин не растерялся и с озорством ответил, что знал хотя бы четверть того, что нужно. Он добавил, что хоть и учился не в столице, а в колхозе, но кое-что понимает в жизни — и ему уже двадцать пять лет, а не так уж мало.
Тёркин отдаёт кисет бородачу и говорит о том, что Россию терять нельзя[ред.]
Пока шёл спор, бородач снова принялся шарить в соломе в поисках пропавшего кисета. Тёркин достал свой потёртый кисет и протянул его соседу, сказав, что не жалеет — ему ещё подарят. Бородач обрадовался обновке, как ребёнок.
Потерять кисет с махоркой,
Если некому пошить, —
Я не спорю, – тоже горько,
Тяжело, но можно жить...
Но Россию, мать-старуху,
Нам терять нельзя никак.
Наши деды, наши дети,
Наши внуки не велят.
Тёркин подытожил: потерять семью — не твоя вина, потерять голову на войне — обидно, но такова война. Потерять кисет — горько, но пережить можно. А вот Россию терять нельзя — этого не велят ни деды, ни дети, ни внуки. Народ живёт на этой земле тысячу лет и больше, и каждый солдат в ответе за всё — сколько бы ему ни осталось жить.