Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 5/Глава 9
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 5»
Очень краткое содержание[ред.]
Рассказчик описывает молодых солдат, охраняющих заключённых ГУЛАГа.
Мальчики, рождённые в первую пятилетку, берут автоматы и идут охранять зэков. Сила системы — в неведении: солдатам запрещают общаться с заключёнными, а политруки внушают, что зэки — фашисты. За убийство зэка конвоира награждают отпуском. В Особлагах стреляют в строй разрывными пулями.
Рассказчик ставит ключевой нравственный вопрос:
Не главный ли это вопрос XX века: допустимо ли исполнять приказы, передоверив совесть свою – другим? Можно ли не иметь своих представлений о дурном и хорошем и черпать их из печатных инструкций...
Владилен Задорный — один из немногих конвоиров, сочувствующих зэкам.
Он помогает заключённым, за что его отдают под следствие, избивают и увольняют из органов МВД.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Смертная связь охранников и заключённых[ред.]
После войны лагеря стали охранять молодые парни, рождённые в первую пятилетку и не видавшие войны. Они получили новенькие автоматы и заняли вышки над колоннами заключённых. Рассказчик описывал эту ежедневную картину: дважды в день колонна зэков в чёрных бушлатах и серых шапках брела по дороге, а охранники шли рядом, по задороге, не сводя глаз с подопечных.
Каждый день два раза по часу мы бредём, соединённые молчаливой смертной связью: любой из них волен убить любого из нас. Каждое утро мы – по дороге, они – по задороге, вяло бредём, куда не нужно ни им, ни нам.
Вольные жители посёлков боялись заключённых, считая их исчадиями фашизма, способными броситься грабить и убивать. Конвой в их глазах выглядел благородными защитниками.
Сила системы в неведении охранников[ред.]
Рассказчик размышлял о том, что могло бы произойти, если бы охранники по вечерам приходили в бараки и слушали истории заключённых — за что сидит тот старик, за что этот. Он был убеждён, что тогда вышки опустели бы сами собой.
Но вся хитрость и сила системы в том, что смертная наша связь основана на неведении. Их сочувствие к нам карается как измена родине, их желание с нами поговорить – как нарушение священной присяги.
Система намеренно отрезала охранников от живого общения с заключёнными. Вместо этого в строго отведённое время приходил политрук и проводил беседу о моральном облике «врагов народа».
Политруки и воспитание ненависти к заключённым[ред.]
На политзанятиях офицеры подробно разъясняли солдатам, насколько охраняемые ими люди вредны и опасны. Политрук приносил папки с делами и зачитывал машинописные бумажки о злодеяниях заключённых — злодеяниях, которые приписывались обычному электрику или столяру. Лейтенант Самутин из Ныроблага читал монотонно: «Враги народа, которых вы охраняете, — это те же фашисты, нечисть. Никаких сантиментов, никакой жалости».
Политрук никогда не говорил мальчикам, что среди заключённых есть люди, севшие просто за веру в Бога, за жажду правды или вовсе ни за что. Так из молодых солдат формировались те, кто бил упавшего беглеца ногой в голову и выбивал хлеб изо рта у седого старика в наручниках.
Случаи безнаказанных убийств заключённых и мотивы стрелков[ред.]
Уже после смерти Сталина рассказчик лежал в ташкентской клинике и услышал рассказ молодого узбека-конвоира о его службе в особлаге. Узбек был убеждён, что охранял настоящих злодеев, — именно так ему внушили политруки. Он злился, что заключённые получали пайку почти как солдаты, и считал, что те целыми днями спят в обогревалках.
Узбек рассказал и о конкретном случае: его товарищ шёл в оцеплении и решил, что кто-то из колонны хочет выбежать. Он нажал спуск и одной очередью убил пятерых заключённых. Поскольку все конвоиры показали, что колонна шла спокойно, солдат понёс наказание — пятнадцать суток ареста на тёплой гауптвахте.
Рассказчик перечислял и другие мотивы стрельбы. На работах, где зону заменяла невидимая черта оцепления, заключённый мог получить пулю, просто увлёкшись работой и шагнув чуть дальше. Стрелку за это полагался месячный отпуск. Иногда выстрел был местью: охранник сам велел заключённому принести что-то из-за черты, а когда тот доверчиво шёл — стрелял. В Кенгире охранник с вышки убил наповал заключённую по имени Лида — западную украинку, которая повесила сушиться чулки на откосах предзонника.
Убийство заключённого было выгодно: начальство всегда вставало на сторону стрелка, награждало его и хвалило за бдительность. Среди охранников возникал дух соревнования — кто убьёт и получит премию или отпуск.
Стрельба разрывными пулями по колонне в Кенгире[ред.]
В мае 1953 года в Кенгире охранники без всякого повода дали очередь по колонне заключённых, уже вернувшейся к лагерю и ожидавшей обыска. Шестнадцать человек получили ранения. Конвой особлагов был вооружён разрывными пулями, запрещёнными всеми международными конвенциями: они выходили из тел воронками, разворачивали внутренности, дробили конечности. Кто и почему утвердил такое вооружение для конвоя — осталось неизвестным.
Присяга и вопрос о передоверенной совести[ред.]
Рассказчик ставил главный вопрос XX века: допустимо ли исполнять приказы, передоверив свою совесть другим? Присяга, торжественные слова о защите народа — как легко оказалось направить их против самого народа. Он вспоминал слова Василия Власова, который ещё в 1937 году хотел сказать своему палачу: ты один виноват, что убивают людей, и с этим живи.
Рассказчик признавал иерархию виновности: офицеры виноваты больше рядовых, писавшие инструкции — ещё больше, а те, кто давал указания их писать, — больше всех. Но автоматы держали наперевес и лежащих людей сапогами по голове всё-таки били именно мальчики.
Владилен Задорный: в защиту охранников-мальчиков и его собственная история[ред.]
Один из бывших конвоиров — Владилен Задорный — написал рассказчику несколько писем, защищая своих товарищей. Он утверждал, что мальчиков не спрашивали: военкомат призывал их и передавал МВД, учил стрелять и стоять на посту. Мальчики мёрзли и плакали по ночам, несли службу и приняли присягу.
Сам Задорный попал в конвойные войска по недосмотру спецчасти. Его отчим, старый профсоюзный работник Войнино, был арестован в 1937 году. Мать Задорного за это исключили из партии; во время войны она сдавала кровь как донор, смывая свою «запятнанность». Отец же, комбриг ВЧК, поспешил отречься и от бывшей жены, и от сына, чтобы сохранить партбилет.
Задорный вступал в беседы с заключёнными, исполнял их поручения, бросал письма. За это, за прямое неподчинение и связь с зэками его отдали под следствие. Лейтенант Самутин бил его по щекам и пресс-папье по пальцам, добиваясь признания. Срока Задорному не дали, но выгнали с волчьим билетом — за крайнюю недисциплинированность. Избитого и измороженного его выбросили из дивизиона. В дороге домой за ним ухаживал освободившийся бригадир Арсен.
История Задорного показывала: даже тот, кто хотел проявить человечность, был бессилен против системы. Офицер, пожелавший смягчить режим, неизбежно оказался бы под доносом. Система держалась не на злодеях-одиночках, а на том, что каждый человек в ней был лишён права говорить с другим человеком напрямую — только через офицера и политрука.