Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 5/Глава 5
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 5»
Очень краткое содержание[ред.]
Экибастуз, Казахстан, конец 1940-х годов. Рассказчик прибывает в Особый лагерь на шестом году заключения и решает стать каменщиком, чтобы очистить ум для главного — тайного сочинения поэмы.
Писать в лагере опасно: при обысках могут найти текст. Рассказчик записывает стихи кусочками, заучивает и сжигает. Литовцы-католики помогают ему сделать чётки из хлеба — сто бусинок для отсчёта заученных строк. К концу срока он помнит двенадцать тысяч строк.
Трижды надзиратели находят у него клочки с текстом, но прочерки вместо опасных слов спасают от следственного дела. Однажды ночью ветер уносит бумажный комочек со стихами, но утром рассказчик чудом находит его застрявшим между досками.
В лагере он встречает поэта-богослова, баптистов, толстовца, венгра, полюбившего Лермонтова. Шут Кишкин дерзко высмеивает начальство перед заключёнными. На концерте заключённый Никишин поёт песню о разлуке с женой — на деле написанную им самим.
В сизой мгле сидели и стояли человек тысячи две. Они были неподвижны и неслышны, как бы их не было. Отвердевшие, жестокие, каменные, – схвачены были за сердце. Слёзы, оказывается, ещё пробивались, ещё знали путь.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на части — условное.
Тайное поэтическое творчество в особом лагере: способы записи и запоминания стихов[ред.]
Приехав в Экибастуз на шестом году заключения, рассказчик решил не тратить силы на поиск лагерных связей и привилегий, а освоить ручную специальность. Он стал каменщиком, а затем побывал и литейщиком. Именно с того дня, когда он сознательно опустился на самое дно лагерного существования и ощутил под ногами твёрдую почву, начались, по его словам, самые важные годы его жизни.
Очищенная от мелких лагерных забот голова была нужна рассказчику для главного: он уже два года писал поэму. Творчество вознаграждало его, помогало не замечать, что делали с его телом. Иногда в понуренной колонне, под крики конвоя, он испытывал такой напор строк и образов, будто несло его над колонной по воздуху.
Память – это единственная заначка, где можно держать написанное, где можно проносить его сквозь обыски и этапы... Освобождённая от тяжести суетливых ненужных знаний, память арестанта поражает ёмкостью...
Писать в Особом лагере было крайне опасно. Иметь написанное на бумаге было нельзя, поэтому рассказчик решил сочинять маленькими кусочками по 12–20 строк, заучивать их наизусть и сжигать. Для счёта строк он наламывал обломков спичек и выстраивал их на портсигаре в два ряда — десять единиц и десять десятков, перемещая по одной с каждой строкой. Каждую пятидесятую и сотую строку он запоминал особо как контрольные, а раз в месяц повторял всё написанное. На Куйбышевской пересылке он увидел, как католики-литовцы делали самодельные чётки из хлеба. Рассказчик присоединился к ним и попросил сделать ему особые чётки на сто бусинок, где каждая десятая была бы кубиком, а пятидесятая и сотая отличались бы на ощупь. Литовцы с душевным расположением выполнили просьбу, сделав сотое зерно в виде тёмно-красного сердечка. С этим подарком рассказчик не расставался до конца срока: перебирал чётки в широкой зимней рукавице на разводе, на перегоне, во всех ожиданиях. Через обыски он проносил их в ватной рукавице, где они не прощупывались. До конца срока, когда набралось уже 12 тысяч строк, это ожерелье помогало ему писать и помнить.
Три опасных эпизода с несожжёнными рукописями[ред.]
Медлить с уничтожением написанного было нельзя. Три раза рассказчик крупно попадался с несожжёнными клочками, и каждый раз его спасало лишь то, что самые опасные слова он никогда не вписывал на бумагу, заменяя их прочерками. В первый раз старший надзиратель по прозвищу Татарин подкрался сзади и застал его пишущим. Отобрав бумажку, надзиратель долго морщил лоб над строками, где упоминались «пять суток» — стандартное лагерное сочетание, означавшее карцер. Рассказчику едва удалось убедить его, что он вспоминает чьё-то фронтовое стихотворение и не может вспомнить всех слов. Надзиратель угрюмо предупредил, что «не положено вспоминать», и пригрозил последствиями.
Во второй раз рассказчик написал на работе сразу около шестидесяти строк из пьесы и не смог уберечь листик при входе в лагерь. Простодушный надзиратель с удивлением рассматривал бумагу. Рассказчик дерзко объяснил, что это для самодеятельности — вспоминает пьеску. Надзиратель посмотрел на него, назвал дураком и порвал листик на мелкие части, которые вложил рассказчику же в руку. Тот прошёл сквозь ворота и поспешил бросить обрывки в печку.
В третий раз рассказчик написал стихотворение «Каменщик», работая на постройке БУРа. Вечером, выйдя в темноте повторить его перед сжиганием, он оказался вблизи того места, где недавно бежал другой заключённый. Надзиратель, таившийся в засаде, схватил его за шиворот и повёл в БУР. Пользуясь темнотой, рассказчик успел скомкать «Каменщика» и бросить его за спину. В БУРе при обыске нашли другой кусок поэмы — фронтовой отрывок из «Прусских ночей». Начальник смены прочёл его, и рассказчик твёрдо ответил, что это Твардовский, «Василий Тёркин». Начальник с уважением кивнул, отобрал лишь бритвенное лезвие и отпустил бы, но проверка уже прошла, и надзиратель отвёл рассказчика в барак.
И так всё моё многолетнее писанье... всё металось где-то по зоне или по степи безпомощным бумажным комочком. А я – молился. Когда нам плохо – мы ведь не стыдимся Бога. Мы стыдимся Его, когда нам хорошо.
Ночью разыгрался ураганный ветер. Рассказчик не спал, думая о том, куда могло отнести комочек «Каменщика». Утром на рассвете он пошёл на то место и час бродил нагнувшись — впустую. Когда рассвело, комочек белел в трёх шагах от места броска: ветром его покатило вбок и застромило между лежащими досками. Рассказчик до сих пор считал это чудом.
Стихи Шаламова, духовный поэт Анатолий Силин и баптисты[ред.]
Рассказчик понимал, что он не единственный, кто тайно пишет в лагере.
Я понимал, что не единственный я такой, что я прикасаюсь к большой Тайне, эта тайна в таких же одиноких грудных клетках скрыто зреет на разбросанных островах Архипелага, чтобы... слиться в будущую русскую литературу.
В 1956 году в Самиздате рассказчик прочёл первый сборник стихов Варлама Шаламова и задрожал, как от встречи с братом.
Он тоже писал в лагере! – ото всех таясь, с тем же одиноким безответным кликом в темноту:
Ведь только длинный ряд могил –
Моё воспоминанье,
Куда и я бы лёг нагим,
Когда б не обещанье
Допеть, доплакать до конца...
В Экибастузе рассказчик неожиданно познакомился через баптистов с духовным поэтом Анатолием Васильевичем Силиным.
По воскресеньям они часами гуляли по зоне, и Силин читал рассказчику свои длинные духовные поэмы, которые слагал прямо здесь, в лагере, целиком в голове.
Бывший безпризорник, воспитанник детдома, атеист, он в немецком плену добрался до религиозных книг и захвачен был ими. С тех пор он стал не только верующим человеком, но – философом и богословом!
Весь этот богословский путь Силину пришлось пройти в одиночку, без книг и советчиков. Работая чернорабочим и землекопом, он возвращался с подгибающимися коленями, но и днём и вечером в голове его кружились ямбы поэм. К тому времени он знал наизусть, по оценке рассказчика, тысяч до двадцати строк. Силин ел из одного котелка с баптистами и делил с ними хлеб. Баптисты уважали его, хотя и надеялись постепенно сделать его своим. Сам же Силин не мог обрубить себя по их вере, казавшейся ему слишком суженной. Тем не менее рассказчик отмечал, что вера баптистов была очень твёрдой, чистой и горячей, помогала им переносить каторгу, не колебнувшись душой. Именно поэтому в 1948–1950 годах только за принадлежность к баптистской общине многие сотни людей получали по 25 лет заключения и отправлялись в Особые лагеря.
Сознакомление огоньков: толстовец-афганец, Юрий Венгерский, йог Масамед и Арнольд Раппопорт[ред.]
В лагере все были обезличены одинаковой стрижкой, одинаковыми бушлатами и шапками. Чтобы сквозь приниженную наружность различить свет души, нужно было приобрести навык. Но огоньки духа невольно пробивались один к другому, происходило безотчётное сознакомление подобных.
Среди землекопов рассказчик заметил одного человека, который остался стоять под снегом, опершись о заступ, пока все ушли в землянку. Широкоплечий, медлительный, очень спокойный — он стоял неподвижно, как статуя, и смотрел сквозь кишь снежинок на зону и белую степь. Это был толстовец.
В 1941 году его мобилизовали, но он, убеждённый, что нельзя брать в руки оружие, перешёл афганскую границу близ Кушки. Афганское правительство, опасаясь гнева советского соседа, заковало беглеца в колодки и три года продержало в тюрьме. Когда верх взяли Советы, афганцы вернули им дезертира, и лишь с этого момента начал считаться его нынешний срок. На стройке рассказчик иногда брал у польского заключённого-десятника по имени Юрий Венгерский складной метр. Тот безоружно протягивал свою драгоценность незнакомому человеку и ещё горячо благодарил, когда метр возвращали. Ещё одним интересным знакомым в колонне оказался пожилой интеллигентный еврей по фамилии Масамед, окончивший Бухарестский университет по кафедре биопсихологии. Он был физиономистом, графологом и йогом, готовым хоть завтра начать курс хатха-йоги. При десяти градусах мороза он раздевался и просил облить его из брандспойта, а ел медленно, сосредоточенно, специальной крохотной ложечкой.
Совсем нетипичным случаем стала встреча с Арнольдом Раппопортом.
Идя в колонне, он нёс под мышкой перевязанный рулон ватмана с рацпредложением. Злой ветер вырвал рулон и покатил его прочь — между конвоирами, за оцепление. Раппопорт, не останавливаясь, бросился за ним, вытянув руки как грабли. Колонна замялась, автоматы вскинули, затворы щёлкнули — но никто не выстрелил: даже конвоиры поняли, что это не побег, а автор гонится за убегающим творением. Пробежав шагов пятнадцать за черту конвоя, Раппопорт поймал рулон и вернулся в строй — с того света. Помимо технических изобретений, он годами составлял карманный универсальный технический справочник и втайне писал трактат «О любви», который, по его мнению, стендалевский совершенно не удовлетворял.
Умирающий грек-поэт, другие поэты и рассказчик Василий Власов[ред.]
Раппопорт познакомил рассказчика с греком-поэтом, чья книга стихов на новогреческом была издана в Афинах. Долговязый, смуглый, с ключицами, выпирающими как у мертвеца, он едва держался за носилки, чтобы не упасть. Рассказчик пытался отвеять от него мысли о смерти, но грек мудро объяснял, что страшна не сама смерть, а лишь моральная подготовка к ней: он уже отплакал и вполне пережил свою неизбежную смерть, и осталось только домереть его телу. Среди других поэтов выделялись двое молодых недоучившихся студентов — поклонник Писарева, работавший фельдшером санчасти, и тверичанин, поклонник Блока, служивший в конторе мехмастерских.
Вокруг второго тома далевского словаря, который рассказчик читал по вечерам в бараке, происходили интересные знакомства. Однажды к нему подошёл маленький человек, похожий на петушка, с задорным носом и острым насмешливым взглядом, певуче окающий.
Власов считал себя экономистом и политическим деятелем и понятия не имел, что он — художник слова, только устного. Рассказывал ли он о сенокосе, купеческой лавке, красноармейской части или ненасытной бабе из пригорода — всё это вылепленное вставало перед рассказчиком и усваивалось так прочно, будто было пережито им самим.
Янош Рожаш: венгерский узник, полюбивший Россию[ред.]
Рядом с далевским словарём рассказчика заметил худощавый долгоносый молодой человек, не решавшийся заговорить. Это оказался венгр Янош Рожаш.
В 1944 году, когда советские войска схватили его в Венгрии, ему было 18 лет, и он ещё не успел принести людям ни добра, ни зла. Следствие шло через плохих переводчиков-гуцулов, и Янош подписал 16 страниц протоколов, так и не поняв, о чём там. Приговор ОСО он тоже не понял сразу. Его отправили на Север, на лесоповал, где он дошёл до крайнего истощения и попал в больницу. Там медсестра по имени Дуся, бытовичка с пятилетним сроком, каждое утро меняла свою пайку в 300 граммов на поллитра молока и этим молоком выпоила Яноша к жизни. За эту тётю Дусю он полюбил и страну, и всех русских, и стал усердно учить язык своих надзирателей и конвоиров. За девять лет в советских лагерях Янош прочёл Пушкина, Некрасова, Гоголя, Грибоедова, но больше всех полюбил Лермонтова, которого впервые прочёл в плену. Особенно он сроднился со Мцыри — таким же пленным, молодым и обречённым. Годами бредя с руками за спиной в иноземной колонне по чужой земле, он на языке чужбины бормотал для себя лермонтовские строки. Приветливый, с беззащитными бледно-голубыми глазами, Янош присаживался к рассказчику на вагонку — легко, на самый край — и говорил задушевно-тихо, никогда ни на что не жалуясь.
Среди лагерников движешься, как среди расставленных мин... И даже при этой всеобщей осторожности – сколько поэтичных людей открылось мне в бритой головной коробке, под чёрной курточкой зэка!
КВЧ как место встречи: архидьякон Рудчук, Тэнно, юродивый Кишкин и певец Никишин[ред.]
Официальным, хотя и опасным центром культурного общения в Экибастузе служила КВЧ. Важной фигурой там был художник и бывший архидьякон Владимир Рудчук.
Рудчук жил в отдельной кабинке, лениво проводил дни, писал грубоватые копии с пошленьких картин и получал «Вестник московской патриархии». Рассказчик зашёл к нему лишь ради толстого тома репродукций Третьяковки, но больше не возвращался, распознав в нём человека с наблюдающим глазом. В КВЧ рассказчик познакомился и с Георгием Тэнно.
Тэнно с первого же дня приезда в Экибастуз сидел в режимке, но напросился в кружок художественной самодеятельности при КВЧ — и начальство истолковало это как признак исправления. Рассказчик запомнил их единственную встречу: оба были здесь и не здесь, несли в себе потенциалы тайных замыслов, но ни искорка не должна была проскочить между ними. Улыбка Тэнно означала, что план побега уже составлен. Совсем иным центром притяжения был Пётр Кишкин.
Весь лагерь знал Кишкина. Надев клоунский жилет и собирая грязные миски, он тёрся среди работяг и сеял мятежные мысли. Он мог выхватить миску с нетронутой кашей и заметить: «Пока у вас каши не тронь, вы ни о чём не схватитесь». Мог с дурацким видом спросить о детях дурака и проститутки, а потом ткнуть пальцем в стол с рыбьими костями и предложить разделить семь-восемь миллиардов пудов зерна на двести миллионов. Когда во время кино надзиратели потребовали освободить лавку, именно кошачий голос Кишкина на весь тёмный зал произнёс: «Ну правильно, ребята, надзирателям же негде больше кино посмотреть, уйдём!» — и надзиратели отступили с позором. На другой день Кишкин написал объяснительную записку, что призывал заключённых уступить, как положено, — и его не за что было наказать. Последним из неожиданных культурных явлений КВЧ стал певец Женя Никишин.
Однажды он объявил, что исполнит песню «Жёнушка-жена» — музыка Мокроусова, слова Исаковского. От гитары потекла простая печальная мелодия, и Никишин запел перед большим залом интимно, выказывая ещё не выхоложенную теплоту. Песня была о нескончаемой разлуке и безвестности — и ничего прямо о тюрьме, всё можно было отнести к долгой войне. Рассказчик не понял тогда, что со сцены звучат стихи ещё одного подпольного поэта, более гибкого и приспособленного к гласности. В сизой мгле сидели и стояли около двух тысяч человек. Отвердевшие, жестокие, каменные — они были схвачены за сердце. Слёзы, оказывается, ещё пробивались, ещё знали путь.