Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 5/Глава 4
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 5»
Очень краткое содержание[ред.]
Рассказчик ставит вопрос: почему заключённые ГУЛАГа терпели нечеловеческие условия и не восставали? Отвечая, он подробно сравнивает царские и советские репрессии.
Царское правительство преследовало революционеров крайне мягко: за дерзкий ответ Николаю I Пушкина отпустили домой, а по советским меркам это означало бы расстрел. Владимир Ильич Ульянов (Ленин) в ссылке жил в достатке, получал казённое содержание, писал книги и мог свободно бежать.
Мягкость царских преследований объясняется силой общественного мнения: власть боялась осуждения общества. При советской системе такого мнения не существовало. Протесты и побеги заключённых оставались неизвестными. Газеты молчали о казнях, население боялось помогать беглецам, родственников осуждённых уничтожали. Рассказчик утверждает: пока нет свободного общественного мнения, массовое уничтожение может повториться. Но лагерники всё же не смирились:
Так что на вопрос: «Почему терпели?» – пора ответить: а мы – не терпели! Вы прочтёте, что мы совсем не терпели. В Особлагах мы подняли знамя политических и стали ими!
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на части — условное.
Диалог с историком-марксистом: вопрос закономерности и почему заключённые не восставали[ред.]
Автор представил воображаемого оппонента — образованного историка-марксиста, который, читая о лагерных буднях, задавал ехидный вопрос: почему тысячи заключённых, лишённых всего человеческого, не восстали? Историк настаивал на том, что для революции необходима историческая закономерность, а раз восстания не было — значит, никакой революционной силы в лагерях не существовало.
Я представляю, что если многомиллионные лагеря стоят сорок лет, – так вот это и есть историческая закономерность. Здесь слишком много миллионов и слишком много лет, чтобы это можно было объяснить капризом Сталина...
Давили, да со скидкой: кадетско-социалистическая трактовка и реальная слабость царизма[ред.]
Историк утверждал, что царь никогда не решился бы так обращаться с революционерами, как советская власть. Автор соглашался: не только не хотел — не мог. По принятой кадетской и социалистической трактовке, вся русская история представляла собой череду тираний. Однако автор указывал на принципиальное различие: цари давили, но «со скидкой». Солдаты, стоявшие в декабристском каре, были прощены через четыре дня. Из мятежных офицеров казнили лишь пятерых.
Николай I спросил у великого поэта, где бы тот был 14 декабря в Петербурге. Поэт ответил честно: на Сенатской площади. И был за это отпущен домой. Автор с горькой иронией замечал, что по советским меркам такой ответ означал бы статью 58 и расстрел или как минимум десять лет лагерей.
– А попробовал бы царь Николка вот так сажать своих революционеров! А попробовал бы он навесить на них номера!.. – Верно. Он – не пробовал. Он не пробовал, и только потому уцелели те, кто попробовал после него.
Поразительная пустота политических тюрем: дело Веры Засулич, покушения на Александра II и мягкость суда[ред.]
С развитием общественного мнения после Крымской войны цари всё меньше решались на жёсткие меры. Революционерка, тяжело ранившая начальника столичной полиции, была оправдана судом присяжных. Суд даже не задал вопроса о том, кто купил ей оружие, — по русским законам такой соучастник не считался преступником.
Семь раз покушались на самого императора Александра II. Он ходил по Петербургу с испуганными глазами, однако не применял массового террора, не брал заложников и не сажал сомнительных. За все покушения казнили лишь пятерых человек, осуждено было менее трёхсот. Автор задавался вопросом: если бы хоть одно такое покушение было совершено на Сталина, во сколько миллионов душ оно обошлось бы стране?
В 1891 году один из будущих большевиков был единственным политическим заключённым во всех петербургских Крестах, а затем и в московской Таганке. Февральская революция открыла в одесском тюремном замке лишь семерых политических, в Могилёве — троих. Политические тюрьмы были поразительно пусты.
Как преследовали Ленина: подробный разбор биографии как образца царской нерешительности[ред.]
Особенно наглядно слабость царских преследований проявлялась в биографии вождя большевиков. Весной 1887 года его старший брат был казнён за покушение на Александра III. Тем не менее осенью того же года младший брат поступил в Казанский императорский университет на юридическое отделение. Исключённый за организацию студенческой сходки, он был сослан не на каторгу, а в семейное поместье Кокушкино, где и без того проводил лето. Затем ему позволили заниматься юридической практикой в Самаре и сдать экстерном за Петербургский университет.
Арестованный за создание «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», он провёл год в петербургской следственной тюрьме, где получал десятки нужных книг, писал крупную научную работу и пересылал статьи в марксистский журнал через прокуратуру. Ему доставляли платный обед по заказанной диете, молоко и минеральную воду. После тюрьмы его сослали не в Якутию, а в благодатный Минусинский край на три года. Он ехал туда как вольный пассажир, без этапов и пересыльных тюрем, три дня свободно ходил по Петербургу и Москве, устанавливая конспиративные связи. В ссылке получал казённое содержание выше своих потребностей, охотился, быстро поправил здоровье. Его книга, написанная в ссылке, вышла в печать без всяких цензурных затруднений.
После ссылки ему разрешили жить во Пскове. Он самовольно приехал в столицу с корзиной нелегальной литературы, был задержан на три недели, после чего его отпустили — поездить по России и подготовить распространение «Искры». Затем ему выдали заграничный паспорт, «полиция не видела препятствий». Из эмиграции он присылал статьи в российские энциклопедии, а подрывную работу вёл из австрийского местечка у самой русской границы — и никто не посылал агентов его выкрасть.
Другие революционеры в царских тюрьмах и ссылках: от Милюкова и Крыленки до Красина, Радека и Парвуса[ред.]
Лидер кадетов, профессор, выступивший на студенческой сходке с рассуждениями о неизбежности террора, был посажен в петербургский следственный изолятор. Туда немедленно передали цветы и сладости от сочувствующих, ему были доступны любые книги из Публичной библиотеки. Ждать приговора ему разрешили на свободе — на другом конце станции Удельной, что формально считалось не Петербургом, хотя он бывал в городе почти каждый день. В ожидании приговора он получил разрешение съездить в Англию. Приговор составил шесть месяцев в Крестах, но по ходатайству известного историка царь освободил его досрочно. Вскоре этого человека отпустили в Европу и Америку — создавать там общественное мнение против русского правительства.
Мы-то теперь, имея подлинную линейку для измерения масштабов, можем смело утверждать, что царское правительство не преследовало, а бережно лелеяло революционеров, себе на погибель. Нерешительность, слабость...
Один будущий большевик в Таганке с удовольствием изучал немецкий язык и читал Шиллера, Гёте, Шопенгауэра и Канта. Другой в варшавской тюрьме написал первую статью и получил там же журнал с её публикацией. Третьему «необычайно тяжёлым» заключением показалась трёхмесячная отсидка, после которой его выслали в родной город. Кутаисский губернатор, снабжавший революционеров паспортами и оружием, отделался двумя неделями заключения. Будущий главнокомандующий, обвинявшийся в агитации в войсках, был военно-окружным судом оправдан.
Из царской ссылки не бежал только ленивый: слабый надзор, безопасность помощников, побеги Улановского и Парвуса[ред.]
Один крупный полицейский чиновник признавал: «Ссылка существовала только на бумаге. Тюрьмы не существовало вовсе». Киевский революционный комитет, сидевший в полном составе в киевской тюрьме, руководил в городе забастовкой и выпускал воззвания. Из ссылки бежали почти все желающие: надзор был слаб, помощникам беглецов ничто не грозило, пойманного просто водворяли на прежнее место с прежним сроком. Анархист, бежавший из Туруханского края, зашёл в студенческую читальню в Киеве — и студенты его накормили, дали ночлег и деньги на билет. За границу он ушёл просто по трапу иностранного парохода. Добровольно вернувшись в Россию во время войны, он получил приговор мирового судьи: штраф три рубля или один день ареста — и предпочёл один день.
Автор «Финансового манифеста» и фактический руководитель Петербургского Совета 1905 года был приговорён лишь к трём годам ссылки в Туруханский край. Он подпоил единственного конвоира в Енисейске и бежал, после чего спокойно жил в Петербурге, а затем уехал за границу, где создавал образ «ужасной русской Бастилии» своими напыщенными воспоминаниями.
Восемь месяцев столыпинской военной юстиции: причины, масштаб и сравнение с эпохой Сталина[ред.]
Восьмимесячный период столыпинской «военной юстиции» (август 1906 — апрель 1907) был вызван волной политических убийств, нападений на должностных лиц и террористических актов, включая взрыв на Аптекарском острове, где за один раз погибли и были ранены шестьдесят человек. Правительство, раздражённое медлительностью суда присяжных с его сильной адвокатурой, ввело полевые суды. Либеральная пресса открыто печатала списки казнённых, а журнал «Былое» составил сводку по данным русских телеграфных агентств — 950 казней за шесть месяцев. Автор указывал: если бы в Москве 1937 года газеты печатали списки расстрелянных, а НКВД «вегетариански помаргивало» — это было бы немыслимо. Сам этот период не мог быть продолжён, потому что Государственная Дума не утвердила бы такой юстиции. Автор признавал, что вину за «столыпинский террор» должны разделить революционеры-террористы, первыми начавшие массовые убийства.
Ужасней, это когда казни не от поры до поры в каком-то всем известном городе, но всюду и каждый день, и не по двадцать, а по двести, в газетах же об этом ничего не пишут... а пишут, что «жить стало веселей».
Родственники казнённых, Толстой о свободе и что делает общественное мнение[ред.]
Главной особенностью царских преследований было то, что родственники революционеров не страдали. Жена осуждённого преступника свободно вернулась в Россию. Сестра разыскиваемого вождя большевиков легально переводила ему деньги в Париж. Матери революционеров пожизненно получали государственные пенсии. Когда же был «репрессирован» один из советских военачальников, арестовали двух его братьев с жёнами, четырёх сестёр с мужьями, расстреляли жену, а племянников разогнали по детдомам, сменив им фамилии.
В таких условиях у великого русского писателя сложилось убеждение, что не нужна политическая свобода, а нужно лишь моральное усовершенствование. Автор возражал: Ясная Поляна была открытым клубом мысли именно потому, что никто не оцеплял её, как квартиру Ахматовой.
Конечно, не нужна свобода тому, у кого она уже есть... А прижали бы так, как всех нас при Сталине, когда трое боялись сойтись под одну крышу, – запросил бы тогда и Лев Толстой политической свободы.
Общественное мнение, по убеждению автора, составляло воздух свободы. Царизм был сокрушён не в феврале 1917 года, а гораздо раньше — когда в русской литературе стало невозможным изобразить жандарма с долей симпатии. В советское же время палачи руководили художественной литературой и требовали воспевать себя как героев.
Четыре способа сопротивления и почему они работают только при наличии общественного мнения[ред.]
Отвечая на вопрос оппонента — почему заключённые терпели в лагерях, — автор перечислял четыре возможных способа сопротивления: протест, голодовка, побег и мятеж. Первые два имели силу только при наличии общественного мнения на воле. Без него тюремщики лишь смеялись в лицо на протесты и голодовки.
Потому мы терпели в лагерях, что не было общественного мнения на воле... Без этого смеются они нам в лицо на наши протесты... А без него – кляп тебе в рот, и ещё за казённую рубаху будешь платить.
Побеги из советских лагерей требовали героических усилий, но почти никогда не удавались — потому что население боялось помогать беглецам или даже выдавало их. Царские же побеги легко удавались именно потому, что помощь беглецу ничем не грозила помощникам, а пойманному не грозило ничего, кроме возвращения на прежнее место. Автор подчёркивал: успех побега на поздних стадиях зависит от того, как настроено население.
И пока не будет в стране независимого общественного мнения – нет никакой гарантии, что всё многомиллионное безпричинное уничтожение не повторится вновь, что оно не начнётся любой ночью... вот этой самой ночью.
Карийский эпизод, наши обречённые мятежи и ответ на вопрос: мы не терпели[ред.]
На Карийской каторге в конце XIX века политические заключённые, узнав о введении телесных наказаний, ответили массовым самоубийством: несколько женщин приняли яд, четырнадцать мужчин вызвались последовать за ними. Расчёт был прост — известие дойдёт до России и всего мира. И телесные наказания были навсегда отменены. Автор с горечью сравнивал этот эпизод с советской действительностью: в советской тюрьме яда взять негде, любой протест был бы подавлен до того, как слух вышел бы за пределы зоны, а оставшихся наказали бы за недонесение. Мятежи в огромных лагерях не имели никакого пути развития — потому что общество не было готово, потому что не было общественного мнения. Но автор настаивал: заключённые не терпели. В Особых лагерях они подняли знамя политических и стали ими.