Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 5/Глава 3
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 5»
Очень краткое содержание[ред.]
Солженицын описывает Особые лагеря, созданные в конце 1940-х для политических заключённых. Режим рассчитан на полную глухость: усиленная охрана, решётки на окнах, запертые на ночь бараки, каменные карцеры.
На заключённых нашивают номера по образцу нацистских лагерей, стирая личность. Наручники используют как орудие пытки. Работа тяжелейшая: добыча меди с сухим бурением вызывает силикоз. В Спасске, «инвалидном» лагере, даже безногих и одноруких заставляют работать; смертность достигает ста человек в день. Связь с волей прекращена: цензорши сжигают письма.
Покорность — наследие десятилетий рабства в ИТЛ:
И все эти люди безповоротно забыли не только то, что каждый из них – человек, и несёт в себе Божий огонь... но забыли даже, что спину можно бы и разогнуть, что простая свобода есть такое же право человека...
Рассказчик попадает в Экибастузский лагерь, где его бригада строит тюрьму для самих же заключённых. На их глазах проводят избитых беглецов, но побеги не прекращаются. Наконец двоим — Тэнно и Жданку — удаётся бежать, и эта новость становится великой радостью для всех арестантов.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Начало Особлагов: покорность заключённых и наручники как орудие пытки[ред.]
Особые лагеря, созданные для политических заключённых, с первых дней своего существования не оправдали надежд на перемены. Этапы, пригнанные с полярного Севера в казахстанские степи, оказались в условиях ещё более жестоких, чем прежде. На станции Новорудное заключённых встречала медная джезказганская земля — та самая, пыль которой убивала лёгкие за четыре месяца. Надзиратели с радостью демонстрировали новое оружие: никелированные наручники, специально выпущенные к тридцатилетию Октябрьской революции. Их можно было затягивать на зубчатой пластине так, чтобы причинять острую боль в запястьях часами, держа руки за спиной. Таким образом наручники превращались из средства сковывания в орудие пытки. В Берлаге их надевали за любую мелочь — за неснятую шапку перед надзирателем, — и взрослые мужчины плакали, умоляя снять их. Особлаги начинались с той же безмолвной покорности, которую воспитали три десятилетия исправительно-трудовых лагерей.
Устройство режима Особлагов: усиленная охрана, БУРы, номера вместо имён и объяснительные записки[ред.]
Режим Особлагов был тщательно продуман по пунктам. Охрану усилили: зонные полосы укрепили дополнительной колючей проволокой и спиралями Бруно, на перекрёстках пути рабочих колонн заранее устанавливались пулемёты. В каждом лагпункте стояла каменная тюрьма — БУР, где с заключённых снимали телогрейки, обрекая на холод. Каждый барак тоже превращался в тюрьму: окна зарешечивались, на ночь вносились параши и запирались двери.
Затем совершенно откровенно заимствовали ценный гитлеровский опыт с номерами: заменить фамилию... личность заключённого – номером, так что один от другого отличается уже не всей человеческой особенностью...
Каждый новоприбывший оставлял отпечатки пальцев в спецчасти, после чего ему на шею вешали дощечку с номером вроде Щ-262 и фотографировали. Затем дощечку снимали и выдавали четыре белые тряпочки размером около восьми на пятнадцать сантиметров — их следовало пришить на спину, грудь, шапку и ногу. В ватной одежде заранее вырезались квадратики ткани, чтобы номер нельзя было отпороть при побеге. Надзирателям было велено окликать заключённых только по номерам, однако уже на первом году они стали сбиваться и называть людей по фамилиям. Для удобства на каждой вагонке прибивалась фанерная бирка с номером и фамилией спящего. Надзиратели получили и новую обязанность: тихо входить в барак до подъёма и записывать номера вставших раньше времени или, напротив, врываться по подъёму и фиксировать тех, кто ещё не встал. В обоих случаях полагалось требовать объяснительных записок — при том что чернила, ручки и чистая бумага были под запретом. Система объяснительных записок была нудным и тягучим изобретением: заключённый должен был письменно объяснить, почему плохо застелена койка, почему покосилась бирка с номером или почему он не снял шапку перед надзирателем. Записка рассматривалась начальником режима, который выносил письменное определение наказания.
Спасск — всесоюзная инвалидка Особлагов: принудительный труд, голод и массовая смертность[ред.]
В Спасск присылали инвалидов – конченых инвалидов, которых уже отказывались использовать в своих лагерях. Но, удивительно! – переступив целебную зону Спасска, инвалиды разом обращались в полноценных работяг.
Спасское отделение Степлага под Карагандой было «всесоюзной инвалидкой» Особлагов — сюда свозили тех, кого уже не могли использовать другие лагеря, прежде всего заболевших силикозом и туберкулёзом на медных рудниках Джезказгана. Полковник Чечев, начальник всего Степлага, особо любил это отделение.
Прилетая из Караганды на самолёте, он обходил зону и выискивал тех, кто ещё не работает. Одноногих сажали на сидячую работу — бить камень на щебёнку или сортировать щепу. Четырёх одноруких — двух с правой и двух с левой рукой — ставили на носилки. Учёный-биофизик Александр Леонидович Чижевский получил разрешение устроить в Спасске «лабораторию» с голыми столами.
Когда Чижевский из последних бросовых материалов разработал маску против силикоза для джезказганских рабочих, Чечев запретил её производство: работают без масок — и нечего мудрить, должна же быть оборачиваемость контингента. В конце 1948 года в Спасске содержалось около пятнадцати тысяч заключённых обоего пола. Шесть тысяч человек ежедневно ходили на дамбу за двенадцать километров — туда и обратно более двух часов, плюс одиннадцатичасовой рабочий день. В женской зоне инвалидки рылись кирками до каменных пластов и дробили камень большими молотками в суровые степные морозы до тридцати пяти градусов — в летней одежде, поскольку неработающим инвалидам тёплая одежда не полагалась. Добытый за год камень оказался негоден для строительства, и женщинам приказали засыпать его обратно в карьер. Кормили заключённых свекольной ботвой, которую привозили возами, сваливали в кучи, где она гнила, а затем вилами таскали в котлы. Хлеба неработающим давали 550 граммов, работающим — 650.
Даже в летние благополучные месяцы 1949 умирало по 60–70 человек в день, а зимой по сотне... Всё это было... через три года после того, как... всё человечество узнало об ужасах фашистских лагерей...
Изоляция от внешнего мира: сожжённые письма, запрет на имущество и система тотальных обысков[ред.]
С переездом в Особлаг почти полностью прекращалась связь с волей. Разрешалось писать лишь два письма в год, но и они нередко не доходили: сотрудницы МГБ в цензуре сжигали часть писем, чтобы не проверять. Когда заключённых позвали ремонтировать печь в цензурном отделении Спасска, те обнаружили сотни неотправленных, но ещё не сожжённых писем. Адрес лагеря был зашифрован, свидания с родственниками не допускались вовсе. Хемингуэевский вопрос «иметь или не иметь» в Особлагах был решён однозначно в пользу «не иметь»: никаких денег и зарплаты, никакой смены обуви или одежды, никаких продуктов в тумбочке — их следовало сдавать в каптёрку утром и получать вечером. Запрещалось иметь чернила, химические карандаши, чистую бумагу сверх одной тетради, рукописи и книги без лагерного штампа. Фотографии близких отбирались и уничтожались. Обыски в Особлагах проводились настойчивее и чаще, чем в ИТЛ: ежедневный тщательный выходной и входной досмотр, планомерные обыски бараков с поднятием полов и выламыванием колосников, повальные личные обыски с раздеванием и перещупыванием. Со временем в зоне выпалывали всю траву дочиста — «чтобы не прятали оружия».
Провал гнёта номеров: равнодушие арестантов и отказ верующих женщин принять печать сатаны[ред.]
Несмотря на все усилия администрации, гнёт номеров не состоялся. Арестанты не называли друг друга по номерам и почти не замечали белых тряпок на одежде товарищей — о самых близких бригадниках никто не знал их номера, помнили только свой. Досада от номеров была не психологической, а сугубо практической: под страхом карцера приходилось тратить досуг на пришивку отпоровшихся краёв и подновление цифр. Для истово верующих, однако, номера стали подлинным испытанием. В женском лаготделении близ станции Суслово треть заключённых сидела за религию. Они усматривали в номерах прямое исполнение пророчества Апокалипсиса о начертании на руку или чело и отказывались их носить. Администрация лагеря велела раздеть этих женщин до сорочек и снять с них обувь, чтобы зима принудила их принять казённое обмундирование с номерами. Но и в мороз женщины ходили по зоне босиком и в сорочках. Перед этим духом администрация сдалась и вернула им одежду — без номеров. Елена Ивановна Усова так и проходила все десять лет в своей собственной одежде, которая истлела и сползала с плеч, — но бухгалтерия не могла выдать ей ничего казённого без расписки.
Конвой как слепая карательная сила: расстрелы, произвол и беспомощность заключённых[ред.]
Конвой был силой тёмной и нерассуждающей. Крупные номера легко читались издали, и конвоиры фиксировали любое нарушение — разговор в строю, неправильно сложенные руки, поднятый с земли предмет, — после чего виновника ждал карцер. В Экибастузе один заключённый шагнул за хлебом, оставленным в куртке, — конвоир вскинулся и убил его. В январе 1951 года колонна из пятисот человек подошла к объекту авторемонтных мастерских. Заключённый по прозвищу Малой задумчиво двинулся в сторону начальника конвоя, не делая угрожающих жестов.
Сержант-автоматчик дал очередь в грудь и живот Малому. Тот сделал ещё два шага и упал. Перепуганный начальник конвоя выкрикнул боевую команду, со всех сторон захлопали автоматы, застучал пулемёт, и пятьсот человек повалились ничком в снег, пролежав так более четверти часа. Никто не бросился на стрелков.
Почему политические заключённые вели себя как рабы: психология покорности, унаследованной из ИТЛ[ред.]
Рассказчик задавался вопросом: почему тысячи политических заключённых, наконец собранных вместе и отделённых от уголовников, вели себя столь покорно? Ответ крылся в том, что и угнетённые, и угнетатели пришли из ИТЛ, принеся с собой десятилетия рабской и господской традиции. Они везли в себе убеждение, что в лагерном мире человек человеку — крыса, и интерес лишь к собственной судьбе. Придурки сговаривались, как захватить ключевые посты в новом лагере, работяги — как попасть под сносного бригадира. Все они забыли, что спину можно разогнуть и что свобода — такое же право человека, как воздух.
Экибастуз: Гершуни и Твердохлеб против системы, строительство собственной тюрьмы и череда побегов[ред.]
Экибастузский лагерь был создан в 1949 году и воспроизвёл все черты прежних ИТЛ. Молодой заключённый Владимир Гершуни в первый же день отказался работать после того, как помпобыт ударил его в лицо.
Гершуни отсидел восемнадцать суток карцера, после чего его поволокли на развод в одних кальсонах, надели наручники и избили сапогами до потери сознания. Другой заключённый, Твердохлеб, объявил голодовку и отказывался работать на сатану; при принудительном выводе он бил стёкла, и их резкий звон разносился по всей линейке.
Бригада рассказчика — преимущественно западные украинцы — получила задание пристроить второе крыло к уже существующему БУРу. Майор Максименко торопил строительство.
Так, на позор наш, мы стали строить тюрьму для себя... И из нас ещё многим предстояло посидеть в этом самом БУРе, в этих самых камерах, которые мы так аккуратно, надёжно выкладывали.
Рассказчик сложил стихотворение «Каменщик» прямо на кладке БУРа — о том, как он из дикого камня строит тюрьму в огороженной зоне, где степь открывается до горизонта и нет прохожего, чтобы спросить, кому это всё предназначено.
Вот – я каменщик. Как у поэта сложено,
Я из камня дикого кладу тюрьму.
Но вокруг – не город: Зона. Огорожено...
Стерегут колючкой, псами, пулемётами, –
Мало! Им ещё в тюрьме нужна тюрьма…
Пока бригада клала камни, в лагере один за другим вспыхивали побеги. Иван Воробьёв возглавил группу, которая попыталась вырваться на грузовике, — их поймали и окровавленных провели под подмостями строящегося БУРа. Следующая группа была убита или схвачена в степи. Но через несколько недель Георгий Тэнно вместе с Колькой Жданком совершили побег настолько чисто, что вечерняя проверка прошла без тревоги — хватились лишь утром следующего дня.
Побег! Что за отчаянная смелость! – не имея гражданской одежды, не имея еды, с пустыми руками – пройти зону под выстрелами – и бежать – в открытую безводную безконечную голую степь! Это даже не замысел – это вызов...
Весь лагерь ликовал. Проверки следовали одна за другой, развод отменили, и понедельник прошёл как второй выходной. Пятнадцать дней не было никаких известий о беглецах — они исчезли в степи, и это стало легендой среди арестантов.