Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 5/Глава 11
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 5»
Очень краткое содержание[ред.]
Экибастуз, Казахстан, январь 1952 года. В особом лагере начальство перетасовало зоны, отделив украинцев от остальных наций. В лагерной тюрьме стукачи по приказу начальства пытали подозреваемых, выбивая имена тех, кто их убивал.
Вечером заключённые стихийно штурмовали тюрьму, пытаясь поджечь камеру стукачей. С вышек открыли пулемётный огонь — были убитые и раненые. Началась забастовка-голодовка: три тысячи человек отказались от еды и работы.
Голодовку объявили люди, десятилетиями воспитанные на волчьем законе: «умри ты сегодня, а я завтра!» И вот они переродились... и согласились лучше умереть все сегодня, чем ещё и завтра так жить.
Три дня бараки были заперты. На третий день приехавшее начальство просило принять пищу. Первым сдался 9-й барак, где лежали убитые, — забастовка окончилась. На собрании бригадиров рассказчик вступил в словесный спор с офицерами. Последовала расправа: десятки арестованы, сотни отправлены этапами. Рассказчик лёг в больницу.
Мятежников развезли в Кенгир и другие лагеря, где те разбудили сопротивление. Смерть Сталина и падение Берии усилили брожение. Летом 1953 года забастовали шахты Воркуты. На 29-й шахте солдаты расстреляли бастующих — погибли 66 человек. Система Особлагов трещала по швам.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Противостояние в Экибастузе; перетасовка зон и штурм БУРа[ред.]
Теперь, когда между нами и нашими охранниками уже не канава прошла, а провалилась и стала рвом, – мы стояли на двух откосах и примерялись: что же дальше? ... Не могло так оставаться...
К началу 1952 года в Экибастузском особом лагере сложилось шаткое равновесие между заключёнными и администрацией. Зэки исправно ходили на работу, не опаздывали на развод, приносили неплохие наряды. Начальство, в свою очередь, перестало кричать, угрожать и тащить в карцер по мелочам. Майор Максименко по утрам просыпал развод, зато вечером любил встречать колонны у вахты и шутить, поглядывая на заключённых с сытым радушием хозяина, осматривающего своё стадо.
Заключённые понимали, что так продолжаться не может. Они обсуждали, чего можно добиваться и какими путями. Требовать изменения государственного строя было бессмысленно и смертельно опасно. Пересмотр дел казался невещественным и легко превращался в бесконечное обещание. Сходились на конкретном: снять замки с бараков, убрать параши, снять номера с одежды, разрешить писать двенадцать писем в год, ввести хоть какую-то оплату труда. Путём борьбы признавалась забастовка, а не вооружённое восстание. Само слово «забастовка» звучало для советских людей почти как контрреволюция, поэтому решили совместить её с голодовкой — чтобы придать себе «моральное право» бастовать.
Однако администрация нанесла удар первой. В православный сочельник, 6 января 1952 года, когда западные украинцы готовились праздновать, лагерь неожиданно заперли и начали перетасовку зон. Всех зэков со всеми вещами и матрасами погнали через вахту в другую зону. Смысл перетасовки прояснился быстро: в одном лагпункте сосредоточили около двух тысяч украинцев, в другом — три тысячи всех остальных наций. Старые бригады разломали, связи порвали, и назревавшая забастовка, казалось, была сорвана. В лагпункте, куда согнали «всех остальных», оказался БУР — барак усиленного режима, где содержались стукачи.
Вскоре по лагерю прошёл достоверный слух: стукачи в своей «камере хранения» пытают подсаженных к ним подозреваемых, душат и бьют их, добиваясь имён тех, кто режет осведомителей. Бандеровцев специально отделили от БУРа стеной в четыре метра, чтобы они не вмешались. На «россиян» и прочих надеялись больше: разноплемённые, не сговорятся. Но именно в этот вечер произошло то, чего никто не ждал и не планировал. Зэки из барака рядом с БУРом стали разбирать вагонки, хватать брусья и крестовины и в полутьме долбать ими заплот вокруг лагерной тюрьмы. Никакого топора или лома ни у кого не было — только деревянные части нар. Доски поддались, гвозди заскрежетали. Замысел был не захватить БУР, а залить бензином камеру стукачей и поджечь. Дюжина человек ворвалась в проломанную дыру, но с вышек застрочили пулемёты, и поджечь не успели.
Надзиратели разбежались из зоны. Начальник режима спасался по крыше хоздвора, крича вышке: «Свои!» По его сигналу дивизион открыл пулемётный огонь по трём тысячам безоружных людей, большинство из которых ничего не знали о происходящем. Пули пробивали тонкие стены бараков. В одном из них на своей койке был убит мирный старик, которому через месяц предстояло освободиться. Раненые прятали свои раны, чтобы не попасть под следствие. Затем в зону вошёл взвод автоматчиков, за ними — надзиратели с железными трубами и дубинками. Они прочёсывали зону, ловили не успевших забежать в бараки и немилосердно их избивали.
Три дня голодовки-забастовки[ред.]
Рассказчик вспоминал своё состояние у крыльца барака в тот момент, когда автоматчики уже заворачивали к ним: тошнотное безразличие к судьбе, полное спокойствие и отвращение ко всему. Даже страх за незаписанные поэму и пьесу, которые он носил в памяти, не присутствовал в нём. Это и было главное каторжное настроение, до которого их довели.
На следующее утро, 23 января, несколько бараков, не знавших об убитых, вышли на работу. Но когда стало известно, что в 9-м бараке двое убитых и трое раненых, решение созрело само: с утра не выходить никому. Записки перебросили через стену к украинцам с просьбой поддержать. Забастовка-голодовка, не подготовленная как следует, началась стихийно, без центра и без сигнализации. Три тысячи человек разом отказались и от хлеба, и от работы. Надзиратели несколько раз заходили в бараки — сначала бойко, потом грозно, потом мягко, — зовя хотя бы в столовую за хлебом. Но никто не шёл. Все лежали одетые, обутые и молчали. Бригадирам приходилось отвечать за всех, и рассказчик, ставший к тому времени бригадиром, бормотал от изголовья: «Ничего не выйдет, начальник…»
Бараки заперли. В наступившие дни из них выходили только дневальные — выносить параши и вносить воду и уголь. Кухня сварила еду раз, другой — и вылила, и перестала варить. Голодовку объявили не сытые люди, а истощённые, годами гонимые голодом. Доходяги голодали наравне со всеми, хотя три дня без еды могли необратимо опрокинуть их в смерть. Тем не менее в бараках установилось торжественно-любовное отношение друг к другу. Остатки еды сносились на общую тряпочку и делились по решению секции. Если была крупа, её варили в топке, отламывая доски от вагонок. Жалеть казённое ложе не приходилось, когда собственная жизнь могла не протянуться до завтра.
Бывалый зэк Николай Хлебунов, отсидевший девятнадцать лет и устроенный на кухне, не побоялся тайно принести и бросить в окно мешочек с полпудом пшена. Он же принёс тяжёлую весть: украинский лагпункт забастовку не поддержал и продолжал выходить на работу как ни в чём не бывало. Молодые вожаки бандеровцев рассудили, что у Украины — судьба своя, отдельная от москалей. Значит, бастовало не пять тысяч, а только три.
Переговоры с начальством и конец забастовки; собрание бригадиров[ред.]
На третье утро голода чекисты снова вызвали бригадиров. Те вышли в сени — неохотливые, непроницаемые, с руками в карманах и головами набок, как хулиганы перед директором. Из коридоров за их спинами кричала толпа зэков: судить виновников расстрела, снять замки с бараков, снять номера, пересмотреть дела открытыми судами. Прибывший новый чин произнёс небывалое: «Управление Песчаного лагеря просит заключённых принять пищу. Управление примет все жалобы. Оно разберёт и устранит причины конфликта между администрацией и заключёнными». Слово «просит» и слово «конфликт» — как между равными сторонами — потрясли зэков. Никогда за всю жизнь, ни арестантами, ни вольными, они не слышали от хозяев таких речей.
В первый раз мы стали на верную дорогу – и уже уступить? В первый раз мы почувствовали себя людьми – и скорее сдаться? Весёлый злой вихорок обдувал нас и познабливал: продолжать! продолжать!
Однако вечером третьего дня наблюдатели у окон крикнули с досадой: 9-й барак сдался и пошёл в столовую. Двести пятьдесят чёрных фигурок потянулись по зоне длинной покорной цепочкой, многих вели под руку, у многих в руках были котелки и кружки — как у нищих за подаянием.
Они шли в столовую, и тем самым получалось, что за пайку и кашу они решили простить убийц. ... Может быть, они сдались, чтоб не было ещё новых трупов?.. Мы расходились от окон молча.
Польский инженер Юрий Венгерский, досиживавший свой десятый год, всегда тихий и вежливый, при виде этого шествия исказился лицом. С гневом и презрением он откинул голову и крикнул: «Бригадир! Не будите меня на ужин! Я не пойду!» — взобрался на верхние нары, отвернулся к стене и не встал. Он не получал посылок, был одинок и всегда несыт — и всё равно не встал.
На следующий день, воскресенье, зэков не гнали на работу, кормили и давали бродить по зоне. Настроение было праздничным, будто победили, а не проиграли. Дмитрий Панин пошутил: «Пир победителей». Хозяева снова обещали удовлетворить все «законные» просьбы. Но на собрании бригадиров, созванном якобы для предъявления жалоб, офицеры на самом деле вели следствие: давали зэкам высказаться, чтобы потом арестовывать вернее. Один быстрый подполковник с высокой узкой головой перебивал выступавших, сбивал их вопросами: «Откуда вам известно? Значит, вы связаны с бандитами? Назовите их!» Рассказчик взял слово и в состязании молниеносных реплик отразил все выпады подполковника. Другой бригадир произнёс слова, которые запомнились всем.
Живём мы – гораздо хуже собак! ... У собаки один номер на ошейнике, а у нас четыре. Собаку кормят мясом, а нас рыбьими костями. Собаку в карцер не сажают! Собаку с вышки не стреляют!
Расправа над зачинщиками и ещё один год в Экибастузе[ред.]
Несколько дней всё было тихо, комиссии разбирались. Но затем началась расправа. Администрация действовала хитро: до последнего дня держала добродушный тон, а в намеченный день выводила бригады за ворота с удвоенным конвоем, разводила колонны по степи и там командовала: «Садись! Считаю до трёх, открываю огонь!» Когда рабы оказывались скованы на снегу, офицер зачитывал фамилии и номера тех, кому надо было встать и выйти за оцепление. Отдельным конвоем их уводили, а остальных гнали работать. Так арестовали около сорока человек. Аресты перекинулись и через четырёхметровую стену в украинский лагпункт. Накануне назначенной рассказчику операции был арестован и хирург Янченко, который должен был его оперировать.
В феврале собрали большой этап — около семисот человек — и заковали их в наручники прямо на выходе из лагеря. Украинцев в этом этапе оказалось больше, чем «россиян». Рассказчик лежал в послеоперационной палате. Рядом, в морге, лежал убитый доктор Корнфельд. Павел Баранюк, вызванный на этот же этап, прорвался сквозь все кордоны, чтобы проститься с рассказчиком.
Потянулся последний сталинский год в Экибастузе. Стукачи один за другим выползали из «камеры хранения» — сначала боязливо, потом всё наглее. Предатель Владимир Пономарёв, бежавший на вахту во время забастовки, стал заведующим посылочной. Майор Максименко поручил раздачу посылок отъявленному вору. Оперуполномоченные снова вызывали к себе кого хотели. Единственной уступкой стал хозрасчёт: 45% выработки считалось заработком зэка, но из него 70% забирал лагерь на содержание конвоя, собак, колючки и офицеров. Оставшиеся крохи можно было тратить в ларьке на сгущённое молоко и маргарин — и большинство укладывало здоровье на работе ради этих крох. Группу подозреваемых в стукачестве, в том числе бригадира авторемонтников Михаила Генералова, вывезли свидетелями на суд в Караганду, а потом вернули назад — разоблачёнными. Они забастовали прямо в штабном бараке и не хотели возвращаться в зону.
Наши в Кенгире; пробуждение заключённых и первые убийства стукачей[ред.]
Около сорока «центровых мятежников» и двести пятьдесят «отъявленных» из февральского этапа были доставлены в Кенгир — 3-е лаготделение Степлага близ Джезказгана. Их провели от станции до тюрьмы в наручниках, объявив восьми тысячам кенгирских зэков, что привезены бандиты. Так закованной легендой экибастузское движение вошло в ещё рабский Кенгир.
Уже в первый день этапники показали, что умеют. Когда надзиратели снимали наручники в разных местах колонны, умельцы незаметно снимали их сами и прятали под полу. В первое же утро из 125 пар было унесено 23. Их вмуровывали в стены строящихся домов с записками: «Потомки! Эти дома строили советские рабы. Вот такие наручники они носили». После нескольких таких выходов администрация отказалась водить зэков в наручниках вовсе. В мае экибастузцев стали переводить из тюрьмы в общую зону. Они принялись обучать кенгирцев: в лагере появились подпольные центры, были заготовлены ножи. Начались убийства стукачей и особо ненавистных надзирателей. Администрация ответила разгораживанием бараков на секции и установкой замков на каждую из них. Начальник кенгирской тюрьмы, профессиональный боксёр, упражнялся на заключённых, как на грушах. Под пытками несколько человек выдали подпольные центры, и движение было временно подавлено. Но воздух в Кенгире уже изменился необратимо.
Смерть Сталина, ворошиловская амнистия и падение Берии[ред.]
И тот освободительный жребий достался самим нам, малюткам. Вот в Экибастузе, пять тысяч плечей подведя под эти своды и поднапрягшись, – трещинку мы всё-таки вызвали. ... с трещинок разваливаются пещеры.
5 марта 1953 года умер Сталин. Лагерные офицеры плакали за вахтами, зэки тихо тренькали на балалайках. Концемартовская амнистия, прозванная «ворошиловской», оказалась верна духу покойника: она выпустила на волю уголовников, наводнив страну преступниками, а политических почти не тронула. На 2-м лагпункте Кенгира из трёх тысяч человек освободилось трое. Такая амнистия могла убедить каторгу лишь в одном: смерть Сталина ничего не меняет, и если они хотят жить на земле, надо бороться. Летом 1953 года был арестован и объявлен врагом народа Берия — высший патрон и наместник Архипелага. Офицеры МВД были озадачены и растеряны. Начальник режима одного из кенгирских лагпунктов, от которого зэки никогда не видели доброго взгляда, вдруг пришёл к режимной бригаде, сел и стал угощать папиросами. «Ну что? — насмешливо спросили его. — Ваш главный-то начальник — враг народа?» — «Да, получилось», — сокрушился офицер.
Забастовка в Речлаге летом 1953 года и расстрел на 29-й шахте[ред.]
В июне 1953 года в Речлаге на Воркуте совпали два обстоятельства: огромное возбуждение от падения Берии и прибытие эшелонов с непримиримыми мятежниками из Караганды и Тайшета. 22 июля забастовали цемзавод, строительство ТЭЦ-2 и несколько шахт. На этот раз зэки не голодали: продукты подвозили к воротам и вталкивали внутрь. В бастующих зонах возникли забастовочные комитеты, установился порядок, столовая перестала воровать. На одной шахте вывесили красный флаг, на другой — портреты членов Политбюро. Требования были прежними: снять номера, решётки и замки, разрешить переписку и свидания, пересмотреть дела. Через неделю молчания к зонам прибыли генералы — начальник Речлага, генеральный прокурор Руденко и другие. Они ругали зэков за саботаж, но оговаривались, что «некоторые требования имеют основания». Кто-то из толпы крикнул: «А нам нужна свобода!» — и заключённые стали расходиться, оставив генералитет. Большинство объектов вскоре возобновили работу.
Только 29-я шахта, скрытая за горой и не видевшая остальных, не верила, что все уже вышли на работу, и продолжала бастовать. 1 августа к ней подъехали одиннадцать грузовиков с солдатами. Заключённых вызвали к воротам и потребовали выйти на работу. В толпе возник раскол: краткосрочники толкались вперёд, но другие сцепились руками, образовав живую цепь против штрейкбрехеров. Офицер попытался разорвать цепь — его ударили железным прутом. Генерал Деревянко отошёл в сторону и скомандовал «огонь». Три залпа и пулемётные очереди по толпе. Убито 66 человек — самые бесстрашные, стоявшие в первых рядах. Остальных разогнали. В течение трёх дней по всем бастовавшим лагпунктам прошли аресты. Архипелаг становился тесен для мятежников, их развозили дальше, разнося заразу свободы по всей системе. Близ терриконика 29-й шахты впоследствии кто-то поставил у братской могилы высокий крест. Его валили — и кто-то ставил вновь.