Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 5/Глава 10
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 5»
Очень краткое содержание[ред.]
Рассказчик описывает скрытую историю лагерных восстаний: мятеж 1942 года в Ош-Курье, восстание 1948 года на 501-й стройке, мятеж 1949 года в Нижнем Атуряхе. Все подавлены, участники убиты или осуждены.
Создавая Особые лагеря, Сталин допустил промах: собрав политических заключённых вместе, он позволил им осознать себя. Без блатных исчезло воровство, появилось доверие, начались вольные разговоры, сложились национальные объединения.
Переломом стало решение убивать стукачей. Мстители в масках резали доносчиков на рассвете. Осведомительный аппарат отказал, заключённые перестали ходить по вызовам оперов, а стукачи бежали прятаться в БУР.
Очистившись от доносчиков, заключённые обрели свободу:
И мы, освобождённые от скверны, избавленные от присмотра и подслушивания, обернулись и увидели во все глаза, что: тысячи нас! что мы – политические! что мы уже можем сопротивляться!
Начальство пыталось ввести штрафной режим, строить разделительные стены, разыгрывать спектакль подготовки к освобождению, но ничто не помогало. Заключённые даже отказывались даваться под арест. Лагерная революция нарастала.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на части — условное.
Тайна лагерных восстаний: ретюнинский мятеж, 501-я стройка и Нижний Атурях[ред.]
Рассказчик открывал эту главу с горькой констатации: удивляться следовало не тому, что восстаний в лагерях не было, а тому, что они всё-таки случались.
Как всё нежелательное в нашей истории... мятежи эти так аккуратно вырезаны, швом обшиты и зализаны, участники их уничтожены, дальние свидетели перепуганы, донесения подавителей сожжены или скрыты...
Прошло всего десять-пятнадцать лет, а восстания уже превратились в миф. Рассказчик надеялся, что когда-нибудь историки получат доступ к архивам и восстановят даты, места и имена руководителей этих событий.
Одним из первых известных мятежей был ретюнинский — в январе 1942 года на командировке Ош-Курья близ Усть-Усы. Ретюнин, вольнонаёмный и предположительно начальник этой командировки, призвал заключённых по пятьдесят восьмой статье и социально-вредных элементов, собрал около двухсот добровольцев. Они разоружили конвой из уголовников-самоохранников и ушли с лошадьми в леса — партизанить. Всех их постепенно перебили. Ещё весной 1945 года людей арестовывали по «ретюнинскому делу», хотя многие из них не имели к нему никакого отношения.
Легендарным считалось восстание 1948 года на 501-й стройке — на строительстве железной дороги Сивая Маска — Салехард. О нём шептались по всем лагерям, но никто толком ничего не знал. Особенность этого мятежа состояла в том, что он вспыхнул не в Особых лагерях, а в обычных исправительно-трудовых, где люди были разобщены стукачами и придавлены уголовниками. Во главе восстания, по слухам, стоял бывший одноглазый полковник, а также старший лейтенант бронетанковых войск. Бригада убила конвоиров, освободила другие бригады, напала на посёлок охраны и раскрыла зону. Однако большинство заключённых не решились выйти через открытые ворота: краткосрочники не хотели рисковать, а многие предпочитали покорно умереть, лишь бы не бороться. Вооружившись оружием охраны, повстанцы двинулись на Воркуту, до которой оставалось шестьдесят километров. Но десантники отрезали им путь, а штурмовики на бреющем полёте расстреляли и разогнали восставших. После подавления мятежа судили, расстреливали, давали сроки по двадцать пять и десять лет — в том числе и тем, кто оставался в зоне.
В 1949 году в Берлаге, в лаготделении Нижний Атурях, события развивались схожим образом: заключённые разоружили конвоиров, захватили автоматы, напали на лагерь снаружи, сбили охрану, перерезали телефоны и открыли зону. Теперь за воротами стояли только люди с номерами — заклеймённые, обречённые. Но и они в ворота не пошли. Те, кому уже нечего было терять, превратили мятеж в побег и двинулись в сторону Мылги. На Эльгене-Тоскане им преградили дорогу войска и танкетки под командованием генерала Семёнова. Все они были убиты.
Промах Сталина: Особые лагеря как непреднамеренное место политического объединения[ред.]
Сгоняя осуждённых по пятьдесят восьмой статье в Особые лагеря, Сталин рассчитывал сделать режим ещё более жёстким. Однако это обернулось против него.
Вся система подавления... была основана на разъединении недовольных; на том, чтоб они не взглянули друг другу в глаза... Но в Особых лагерях недовольные встретились многотысячными массами. И сосчитались.
Оказавшись вместе, политические заключённые обнаружили, что в их душах — не пустота, как внушала им власть, а высокие представления о жизни и справедливости. Это осознание стало первым шагом к сопротивлению.
Новая атмосфера Особлага: исчезновение воровства, рождение солидарности и угасание страха[ред.]
С ослаблением влияния уголовников в лагере прекратилось воровство. Заключённые могли оставить пайку в тумбочке, не прятать ботинки под голову на ночь, не беречь кисет с табаком. Это, казалось бы, мелкое обстоятельство имело огромное значение: люди стали смотреть друг на друга без подозрения, с симпатией. Постепенно начала отмирать прежняя лагерная психология «умри ты сегодня, а я завтра».
В бригадах зазвучали разговоры не о пайке и каше, а о вещах, которых и на воле не услышишь. Бригадиры теряли ощущение всезначимости своего кулака, присаживались послушать и поговорить наравне с остальными. Придурки — заключённые на привилегированных должностях — тоже менялись: им становилось неприличным хвастать тем, что живут за счёт других. Они находили друзей среди работяг и охотно проводили с ними воскресенья в беседах.
Перемены происходили медленно, месяцами, и затрагивали не всех. Кто хотел оставаться подлецом — оставался им. Настоящего героического сдвига сознания ещё не было. Но смелая мысль уже была задана: как сделать, чтобы не заключённые бежали от охраны, а охрана — от них? Именно этот вопрос ознаменовал конец эпохи побегов и начало эпохи мятежей.
От побегов к мятежу: убийство стукачей как главное звено в цепи сопротивления[ред.]
Встал вопрос: с чего начинать? Ответ нашёлся сам собой — рубить щупальца, которыми система оплетала заключённых, то есть уничтожать стукачей. Рассказчик признавал, что гуманистические доводы против насилия звучат убедительно за письменным столом в тепле.
Но надо получить двадцать пять лет ни за что, надеть на себя четыре номера... быть таскаемым в БУР по доносам... чтобы оттуда, из ямы этой, все речи великих гуманистов показались бы болтовнёю сытых вольняшек.
Толчком к действию послужил приезд этапа из Дубовки — в основном западных украинцев, членов ОУН. Молодые, сильные, взятые прямо с партизанской тропы, они ужаснулись лагерной спячке и потянулись к ножу. Их распустили по бригадам, рассчитывая, что это заглушит протест, — но в уже очищающейся среде Особлага это лишь ускорило распространение духа сопротивления.
Рубиловка: подпольный суд, анонимные убийцы и крах системы доносительства[ред.]
Первые убийства были ещё неловкими. В режимном бараке нашли повешенного — и по лагерю прошёл слух, что это был стукач и что повесили его. Затем заведующий столовой — жестокий, наглый, сытый человек, державший при себе мордатых поваров и дневальных-палачей, — ударил молодого заключённого-мусульманина.
Мусульманская община лагеря вынесла решение: мстить. Ранним утром в воскресенье пострадавший и взрослый ингуш вошли в барак придурков и зарезали обидчика. Однако они не скрылись, а сразу сдались надзирателям — движение ещё только нащупывало свой путь. Вскоре, однако, всё изменилось: убийства стали анонимными и уверенными. В пять часов утра, когда бараки только отпирались, мстители в масках со споротыми номерами тихо входили в намеченную секцию и убивали предателя. Свидетели молчали — не из страха перед властью, а из страха перед ножом, который ждал доносчика.
Да закон и прояснялся, но новый удивительный закон: «умри в эту ночь, у кого нечистая совесть!» Теперь убийства зачередили чаще, чем побеги в их лучшую пору. Они совершались уверенно и анонимно...
Невидимый суд действовал безошибочно: кто-то называл имя, не зная исполнителей, а исполнители не знали судьи. Рубиловка вышла на свет: однажды стукача зарезали средь бела дня в уборной, и толпа повалила смотреть на труп. Когда мстители погнались за другим предателем прямо через всю зону и ворвались в кабинет начальника лаготделения, жирного майора, тот в панике выпрыгнул в окно недобритым, в белой накидке, и побежал к вахте с криком «Вышка, стреляй!». Но вышка не стреляла.
Осведомительный аппарат, на котором десятилетиями держалась слава всемогущих органов, дал сбой. Стукачи замолчали. Заключённые перестали ходить на вызовы оперуполномоченных, а перед тем как опустить письмо в ящик, просили товарищей проверить, не донос ли это.
Удивительный повеял воздух! Внешне мы как будто по-прежнему были арестанты и в лагерной зоне, на самом деле мы стали свободны... потому что впервые за всю нашу жизнь... мы стали открыто, вслух говорить всё, что думаем!
Стукачи бегут в БУР, нехватка бригадиров и формирование национальных советов[ред.]
Осведомители, почуяв опасность, начали проситься в БУР — каменную тюрьму внутри лагеря, прежде предназначавшуюся для непокорных. Теперь туда добровольно бежали те, кого она должна была устрашать. Первым додумался попроситься под защиту чекистов кто-то из наиболее хитрых стукачей, за ним потянулись другие. Прорабы-кровопийцы, бригадиры-доносчики, архидьякон Рудчук, инсценировавший собственный «арест» ради прикрытия, — все они набились в одну камеру, которую лагерные острословы прозвали «камерой хранения».
Одновременно в лагере возникла острая нехватка бригадиров: старые методы — вгонять работягу в деревянный бушлат — отпали, а новых изобрести умели не все. Нарядчики уже не рычали и не носили дубин, а вежливо просили бригады самим выбрать себе старшего. Параллельно складывались новые объединения — по национальному признаку. Возникли украинский, объединённый мусульманский, эстонский и литовский центры, а над ними — нечто вроде «Совета национальностей». Никто их не выбирал официально, но авторитет этих органов для своих национальных групп был неоспорим.
Контрмеры начальства: приказы, штрафной режим, строительство стены и спектакль о грядущем освобождении[ред.]
Начальство пыталось остановить движение. Сначала издавались грозные приказы, объявлявшие происходящее бандитизмом, — но заключённые выслушивали их и расходились посмеиваясь. Нежелание назвать политическое движение политическим воспринималось как признак слабости. Затем весь лагерь перевели на штрафной режим: в свободное время и по воскресеньям заключённые сидели под замком, пищу разносили по баракам. Однако на производстве люди стали работать совсем лениво, нагрузка на надзирателей возросла вчетверо, и режим вскоре отменили. Следующей мерой стало строительство стены поперёк зоны — из самана, два метра толщиной и четыре высотой. Строить её приходилось самим заключённым в воскресенья и вечерами.
Самой неожиданной контрмерой стал спектакль о грядущем освобождении. Несколько бригад вызвали на фотографирование — не с номером на груди, а как обычных людей. Затем специальная комиссия с незнакомыми офицерами подробно расспрашивала каждого о семье, о родных, о том, где бы он хотел жить после освобождения. Самые зачерствелые заключённые едва сдерживали слёзы от этих неожиданно человеческих вопросов. В конце каждого спрашивали: «Если тебя отпускать — на какую местность выписывать документы?» Лагерь взволновался на несколько дней. Но комиссия провела заседания лишь с двумя-тремя бригадами из двухсот и тихо исчезла: фотографировали на пустые кассеты, а терпения на душевные беседы с «негодяями» не хватило.
Отказ зэков повиноваться арестам: осознание коллективной силы[ред.]
Когда надзиратели пришли в барак арестовывать намеченных заключённых, те отказались идти. «Не пойду», — спокойно ответил один. Бригадники поддержали его криками: «Не отдадим!» Надзиратели потоптались и ушли ни с чем. То же повторилось в другом бараке. Власти поняли: прежних покорных овец больше нет. Хватать теперь можно было только обманом, на вахте или целым нарядом — из толпы не возьмёшь.
Как верно же было избрано то звено, за которое надо тянуть цепь, чтоб её развалить, – стукачи! наушники и предатели!.. Революция нарастала. Её ветерок, как будто упавший, теперь рванул нам ураганом в лёгкие!
Небывалое, невозможное на земле время: человек с нечистой совестью не может спокойно лечь спать! ...земля зоны под ногами честных мягка и тепла, под ногами предателей – колется и пылает!