Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 5/Глава 1
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 5»
Очень краткое содержание[ред.]
В апреле 1943 года Сталин вводит каторгу и виселицу. На Воркуте, в Норильске и Джезказгане создаются каторжные лагпункты с нечеловеческими условиями: двенадцатичасовой рабочий день без выходных, запертые бараки, кормление через кормушку, четыре часа сна. Первые 28 тысяч воркутинских каторжан погибают за год.
Рассказчик задаётся вопросом: кто эти «предатели»? Женщины, сходившиеся с оккупантами, были воспитаны советской системой. Учителя продолжали учить детей при немцах и получали двадцать лет каторги. Полицаи и старосты — жертвы террора 1930-х.
Автор вспоминает инженера Броневицкого, пережившего лагеря: при оккупации тот стал бургомистром, надеясь на свержение сталинской власти, но увидел, что для немцев Россия ещё ничтожнее. Сотни тысяч людей, включая власовцев, от отчаяния брали оружие против коммунистов. Предательство совершили не низы, а верхи, допустившие разорение и террор, замечает автор.
О-о, долга! долга! долга та скамья, на которой расселись бы все палачи и все предатели нашего народа, если б сажать их от самых... и до самых... На неудобное у нас не отвечают. Умалчивают.
К 1946–47 годам каторжный режим смягчается. В 1948-м создаются Особые лагеря — Горлаг, Берлаг, Минлаг и другие.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Введение каторги в 1943 году: сталинский указ и первые лагпункты[ред.]
Революция поспешно отказалась от многих старых слов и понятий, в том числе от слова «каторга». Между тем это слово несло в себе особую тяжесть и силу устрашения.
Слово «каторга» опускается с судейского помоста как чуть осекшаяся гильотина и ещё в зале суда перебивает осуждённому хребет, перешибает ему всякую надежду. Слово «каторжане» такое страшное...
Иосиф Сталин любил старые слова и понимал их государственную силу.
Он возвращал отрубленные революцией понятия: «офицер», «генерал», «директор». Через двадцать шесть лет после того, как Февральская революция отменила каторгу, Сталин снова ввёл её — в апреле 1943 года, почувствовав, что война переломилась в его пользу. Первыми плодами сталинградской победы стали Указ о военизации железных дорог и, через день — 17 апреля — Указ о введении каторги и виселицы. Виселица, по замыслу власти, растягивала смерть и позволяла показать её сразу большой толпе. Все последующие победы на фронте пригоняли на каторгу новые пополнения — сначала с Кубани и Дона, потом с левобережной Украины, из-под Курска, Орла, Смоленска. Вслед за армией шли трибуналы: одних публично вешали на месте, других отправляли в новосозданные каторжные лагпункты. Самый первый из них возник на 17-й шахте Воркуты, вскоре появились подобные в Норильске и Джезказгане. Цель почти не скрывалась: каторжан предстояло умертвить. Это была откровенная душегубка, растянутая во времени по традиции ГУЛАГа — чтобы обречённые мучились дольше и перед смертью ещё поработали.
Условия содержания на воркутинской каторге: смерть как цель[ред.]
Каторжан поселяли в палатках семь на двадцать метров, рассчитанных на восемьдесят человек, — по двести. Это не считалось уплотнением: поскольку рабочий день был двенадцатичасовым, двухсменным, без выходных, сотня всегда находилась на работе, а сотня — в бараке. На работе каторжан оцеплял конвой с собаками, их избивали и подгоняли автоматами. По пути в зону конвой мог по прихоти полоснуть очередью по колонне — и никто не спрашивал с солдат за погибших. Двенадцать часов «отдыха» использовались столь же бесчеловечно: каторжан вели из зоны в зону, строили, обыскивали. В жилой зоне их запирали в никогда не проветриваемой палатке без окон. В зимнее время там густел влажный, кислый воздух, невыносимый для непривыкшего человека. Ни в уборную, ни в столовую, ни в санчасть каторжан не пускали — для всего была параша или кормушка. Дважды в сутки проводилась поимённая перекличка, при которой каждый был обязан без запинки назвать свой номер, фамилию, имя, отчество, год и место рождения, статьи, срок и конец срока. Вся обслуга состояла из блатных, которые беззастенчиво обворовывали каторжан. Выдача еды и талонов на следующий день совершалась долгой процедурой через кормушку. В итоге от двенадцати часов «досуга» едва оставалось четыре часа для сна. Каторжанам не платили денег, они не имели права получать посылки и письма.
Первый воркутинский алфавит (28 букв, при каждой литере нумерация от единицы до тысячи) – 28 тысяч первых воркутинских каторжан – все ушли под землю за один год. Удивимся, что – не за месяц.
В Норильске на 25-м кобальтовом заводе каторжане ложились под поезд, чтобы покончить с невыносимым существованием. На воркутинской шахте № 2 существовал женский каторжный лагпункт, где женщины с номерами на спине и косынках работали на всех подземных работах. Сталинская каторга 1943–44 годов соединила в себе худшее из лагеря с худшим из тюрьмы — и в этом состояло её принципиальное отличие от царской каторги, которую описывал Чехов: на Сахалине каторжане могли свободно выходить во двор, в уборную и даже в город.
Кто попал на каторгу: женщины и учителя на оккупированных территориях[ред.]
Рассказчик и автор размышлял о том, кто именно оказался на каторге и заслуживали ли эти люди подобной участи.
Среди осуждённых на каторгу оказались, например, три комсомолки-лётчицы, которые испугались сбросить бомбы на цель и сбросили их в чистом поле, а потом доложили о выполнении задания. Одну из них замучила совесть, она призналась комсоргу, та донесла в Особый отдел — и все три получили по двадцать лет каторги. Рассказчик, однако, не ограничивался такими «исключительными» случаями и ставил вопрос во всю его глубину.
Не худшую ли Кабаниху мы уготовили им, если свободное владение своим телом и личностью вменяем им в антипатриотизм и в уголовное преступление? ... Твоё тело есть прежде всего достояние Отечества.
Женщины, сходившиеся с оккупантами, были молоды — не старше двадцати пяти — тридцати лет, воспитаны уже в советских школах. Одних привлекала галантность и внешняя любезность чужих солдат, другие страдали от пуританской скуки советского быта, третьи просто голодали или спасали себя и близких. В городе Стародубе Брянской области, где рассказчик побывал по горячим следам отступившего противника, ему рассказывали, что десятки местных женщин провожали уходящий мадьярский гарнизон со слезами. Трибунал, прибывший вскоре, не оставил доносов без внимания.
Не одна ли это из безчисленных плат, которые мы платим, платим и ещё долго будем платить за наш коммунистический путь, поспешно принятый, суматошно пройденный, без оглядки на потери...
Не менее острым был вопрос о школьных учителях на оккупированных территориях. Армия в паническом отступлении бросила их вместе со школами и учениками — на год, на два, на три. Учить детей или нет? В Дании, Норвегии, Бельгии, Франции этот вопрос не возникал: там работали и школы, и железные дороги, и местные самоуправления. В советских же условиях учителя получали подмётные письма от партизан с угрозами за преподавание, а работа на железных дорогах и местное самоуправление объявлялись сотрудничеством с врагом и предательством. За продолжение учительской работы при оккупантах людям давали двадцать лет каторги.
Откуда взялись предатели: корни народного недовольства советской властью[ред.]
Рассказчик задавался вопросом: откуда взялись десятки и сотни тысяч полицаев, старост, переводчиков, бургомистров? Одиннадцать веков стояла Русь, знала многих врагов — и не слыла народом предателей. Но именно в «самую справедливую войну при самом справедливом строе» обнажились эти толпы.
И не крикнет никто: да позвольте же! да чёрт же вас раздери! да у вас бытие-то, в конце концов, – определяет сознание или не определяет? Или только тогда определяет, когда вам выгодно?..
Ответ лежал на поверхности: это были прежде всего те, по чьим семьям прошлись гусеницы двадцатых и тридцатых годов. Те, кто потерял родителей в лагерях и ссылках, кому перебили доступ к земле, обещанной великим Декретом, кого хватали «за стрижку колосков», лишали права жить там, где хочется, или заниматься своим ремеслом. Власть называла их «обиженными советской властью» и «затаившими злобу» — как будто народная власть имела право обижать своих граждан. Рассказчик указывал на лицемерие такой позиции: советская идеология провозглашала, что бытие определяет сознание, — но когда это было невыгодно, принцип забывался. Вместо того чтобы признать вину коммунистической партии и безответственных руководителей, власть прибегала к безличной формуле «были допущены некоторые ошибки» — и даже эти ошибки сводились лишь к тому, что коммунисты сажали коммунистов, тогда как разорение пятнадцати-семнадцати миллионов крестьян ошибкой не считалось.
Может быть, справедливо допустить наконец, что если нам с вами больно, когда топчут нас и то, что мы любим, – так больно и тем, кого топчем мы? ... те, кого мы уничтожаем, имеют право нас ненавидеть?
В мае 1943 года при немцах в Виннице случайно начали раскапывать поросшие травой могилы — и нашли 95 массовых захоронений с 9 439 трупами людей, осуждённых в 1938 году «на 10 лет без права переписки». Могилы располагались в саду, объявленном «запретной зоной», под аттракционами Парка культуры и отдыха. Рассказчик спрашивал: могло ли население, посмотрев на эти трупы, рваться в советские партизаны? Верующие, двадцать лет видевшие закрытые церкви, встречали немцев, открывавших храмы. Инженер из Ростова-на-Дону был арестован в первые дни войны и умер в следственной камере.
Его жена несколько месяцев ждала собственного ареста и только с приходом немцев спокойно легла спать — впервые за долгое время. Среди тех, кто шёл против советской власти, были и совершенно бескорыстные люди, лично не задетые репрессиями, но задыхавшиеся от всей системы — от поклонов вождю, от принудительных займов, от аплодисментов, переходящих в овацию. Православный священник, которого обвиняли в том, что при румынах он рассказывал о сталинских злодеяниях, ответил следователям просто: «Что знал — то и говорил. Что было — то и говорил».
Власовцы и народное антисоветское движение в годы войны[ред.]
Рассказчик обращался к теме власовцев и народного антисоветского движения. Часть из них взяла оружие от отчаяния и голода в плену. Но были и те, кто ещё до 1941 года мечтал с оружием в руках бороться против советской власти.
Эти люди ... уже в 1941 знали то, чего не знал ещё никто в мире: что на всей планете и во всей истории не было режима более злого, кровавого и вместе с тем более лукаво-изворотливого, чем большевицкий...
22 августа 1941 года командир 436-го стрелкового полка открыто объявил своему полку о переходе на сторону немцев и пригласил желающих. Весь полк пошёл за ним.
Через три недели Кононов создал на той стороне добровольческий казачий полк. В лагере под Могилёвом из пяти тысяч пленных четыре тысячи выразили желание идти к нему. В Локте Брянском возникло автономное русское самоуправление из восьми районов с более чем миллионом жителей, выдвинувшее требования национального правительства, независимости России и создания освободительной армии. Донские станицы встречали немцев с хлебом-солью, помня, как коммунисты вырезали всех мужчин от шестнадцати до шестидесяти пяти лет. В августе 1941 года под Лугой ленинградский студент-медик создал партизанский отряд из советских студентов для борьбы с коммунизмом.
Население СССР до 1941 года ждало от прихода иностранной армии одного — свержения коммунистического режима. Западные союзники, однако, воевали лишь за свою западноевропейскую свободу, а не за освобождение советских народов. Немецкая колониальная тупость и презрение к русским погубили это движение: вместо независимого правительства население получало подручных немецкой полиции. Рассказчик называл власовское движение более народным и простонародным, чем всё интеллигентское «освободительное движение» с конца XIX века, — и сожалел, что ему не суждено было развернуться, а пришлось погибнуть с клеймом измены. Параллельно он указывал на то, что именно коммунистические верхи изменили родине — бездарным командованием, позорным отступлением, оставлением в котлах по полмиллиона солдат.
История Броневицкого: путь от жертвы советских репрессий к бургомистру[ред.]
В сентябре 1941 года, перед уходом в армию, рассказчик жил в посёлке Морозовске в одном дворике с четой Броневицких.
Его жена была тихой и мягкой женщиной, на двадцать пять лет моложе мужа.
Броневицкий пережил несколько арестов и лагерей ГПУ, потерял здоровье в тюрьмах и с горящей страстью рассказывал о раннем Джезказгане — об отравленной медью воде, об убийствах, о бесплодности жалоб в Москву. Его нынешняя жена приехала к нему в Джезказган ещё девушкой, и там, в сени колючей проволоки, они поженились. К началу войны они чудом оказались на свободе в Морозовске с подпорченными паспортами. Молодые соседи — рассказчик и его жена — воспринимали тридцатые годы сквозь призму студенческих экзаменов и танцев, не замечая катящегося по стране колеса репрессий. Броневицкий смотрел на них с удивлением, не решаясь рассказать всё. Когда Морозовск оказался под оккупацией, Броневицкий согласился возглавить городскую управу — в надежде послужить возрождению русской общественности. Однако он быстро увидел, что для пришедших Россия была лишь источником соков, а не объектом освобождения. Патриотическая идея, которую он противопоставлял советской, непостижимым образом оказалась слитой с ней. Выхода не осталось: либо смерть, либо каторжный приговор. Жена рассказчика написала с фронта, что Броневицкий был бургомистром, — и оба поначалу возмутились. Лишь годы спустя, на тюремных нарах, рассказчик вспомнил старого инженера и уже не нашёл в себе лёгкости его осудить.
Смягчение каторжного режима и создание Особых лагерей (1946–1948)[ред.]
К 1945 году режим каторжных лагерей начал смягчаться — не из гуманных соображений, а по хозяйственной необходимости: рабочая сила вымирала впустую. Бараки открылись днём, параши вынесли в уборную, каторжанам разрешили ходить в санчасть и столовую, а с 1946–1947 годов грань между каторгой и обычным лагерем стала стираться. В 1948 году Сталин выдвинул новую идею: отделить политических заключённых — Пятьдесят Восьмую статью — от уголовников. Были созданы Особые лагеря с поэтическими названиями: Горлаг в Норильске, Берлаг на Колыме, Минлаг на Инте, Речлаг на Печоре, Дубравлаг в Потьме, Озёрлаг в Тайшете, Степлаг, Песчанлаг и Луглаг в Казахстане. Режим в них был несколько мягче ранней каторги, но жёстче обычных лагерей. Так зерно сталинской каторги проросло в Особые лагеря, и красные эшелоны повезли новый контингент по диагоналям страны.