Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 4/Глава 3
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 4»
Очень краткое содержание[ред.]
Рассказчик размышляет о том, как Архипелаг ГУЛАГ отравлял жизнь всей страны. Он сравнивает его с опухолью, которую сам носил в теле:
Мне пришлось носить в себе опухоль с крупный мужской кулак... Но не тем была она ужасна, что давила и смещала смежные органы, страшнее всего было, что она испускала яды и отравляла всё тело.
Постоянный страх ареста преследует каждого — от колхозника до члена Политбюро. Люди прикреплены к месту и не могут уехать. Скрытность становится защитой: офицер, женясь, не говорит жене о прошлом; жена арестованного скрывает арест от родных, уверяя, что муж её бросил.
Стукачество достигает невообразимых масштабов. Предательство становится формой существования: от арестованных отворачиваются друзья, дети отрекаются от родителей. Ложь пронизывает всё — от научных трудов до бытовых разговоров, и даже детей приходится учить лгать за порогом дома.
Жестокость воспитывается как классовая доблесть. Миллионы женщин, потерявших мужей и сыновей, бродят в страхе. Однако сопротивление не угасает: люди прячут архивы осуждённых, тайно помогают семьям арестованных — невидимыми тёплыми жилками бьётся живая нить России.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Метафора опухоли: как Архипелаг отравлял советское общество[ред.]
Рассказчик задался вопросом: даже когда всё главное об Архипелаге ГУЛАГе будет написано и прочитано — поймут ли люди, чем была советская воля, та страна, которая десятилетиями носила в себе Архипелаг?
Чтобы объяснить это, рассказчик прибегнул к личному образу: ему самому пришлось носить в себе опухоль с мужской кулак. Она выпячивала живот, мешала есть и спать, но страшнее всего было то, что она испускала яды и отравляла всё тело. Так и советская страна постепенно была отравлена ядами Архипелага. Рассказчик выразил сомнение в том, избудет ли она их когда-нибудь, и заявил: без полной правды о мерзости тех лет — не литература, а ложь.
Постоянный страх, анкеты и прикреплённость к месту[ред.]
Одним из главных признаков вольной жизни, определявшихся соседством Архипелага, был постоянный страх. Аресты шли непрерывно — не только в 1935-м, 1937-м или 1949-м, но всегда, каждую минуту. Рассказчик подчёркивал:
Наборы шли всегда... любой взрослый житель этой страны от колхозника до члена Политбюро всегда знал, что неосторожное слово или движение – и он безвозвратно летит в бездну.
Страх принимал разные формы: чистка, проверка, заполнение анкеты, увольнение, лишение прописки, ссылка. Анкеты были составлены столь подробно и пытливо, что более половины жителей ощущали себя виновными. Составив однажды ложную версию своей биографии, люди потом боялись в ней запутаться. Так, сын одного арестованного постоянно писал в документах, что отец умер, — и когда его потребовали подтвердить это справкой, оказался в безвыходном положении.
Совокупный страх порождал ощущение собственного ничтожества. Молодая москвичка Наташа Аничкова приехала в Орёл, чтобы разыскать арестованного незарегистрированного мужа. На огромной площади перед тюрьмой стояли телеги с бабами в лаптях. Когда Аничкова сунулась в окошко тюремной стены, чекист вместо делового ответа дал ей неожиданный совет: немедленно уезжать, потому что ночью за ней придут. Иностранцу это было бы непонятно, но любой советский гражданин понял бы сразу.
К страху добавлялась прикреплённость к месту. Десятилетиями советские люди были скованы запретом самовольно оставлять работу, пропиской и жильём, которое нельзя было продать или сменить. Поэтому открыто протестовать там, где живёшь или работаешь, было безумной смелостью.
Скрытность, взаимное недоверие и всеобщее незнание[ред.]
Прежнее открытое радушие и гостеприимство сменились скрытностью и недоверчивостью. Бывший царский офицер уцелел лишь потому, что, женясь, не сказал жене о своём прошлом. Жена другого арестованного скрыла факт ареста мужа даже от собственного отца и сестры — предпочла сказать всем, что муж её бросил, лишь бы те не проговорились.
Взаимное недоверие доходило до абсурда. Когда в 1949 году студент открыто выразил сочувствие однокурснице, у которой арестовали отца, перепуганная девушка отвергла его помощь и солгала, что сама не верит в невиновность отца. Позже она призналась: решила, что сочувствующий — либо стукач, либо член антисоветской организации. Это всеобщее взаимное недоверие углубляло яму рабства: любой искренний протест обрекался на одиночество, а всякий смелый голос встречал лишь испуганный шёпот — «провокация».
Таясь друг от друга, люди сами помогали внедриться абсолютной дезинформации. Ничего не сообщая соседям, не узнавая ничего от них, они отдавались газетам и казённым ораторам. О том, что случилось на собственной лестничной клетке, — узнать было неоткуда.
Стукачество как система: цели и масштабы вербовки осведомителей[ред.]
Сотни тысяч оперативников неутомимо вербовали осведомителей в таком количестве, которое никак не могло быть нужно лишь для сбора информации. Вербовали даже заведомо неподходящих людей — например, верующую вдову баптистского пресвитера, умершего в лагере. Её часами держали на допросе стоя, то арестовывали, то переводили на худшую работу. Цель была иной: чтобы в каждой компании, в каждой рабочей комнате, в каждой квартире либо был стукач, либо все боялись, что он есть.
Рассказчик предположил, что из четырёх-пяти городских жителей одному хотя бы раз предлагали стать осведомителем. Помимо ослабления связей между людьми, вербовка преследовала и другую цель: поддавшиеся на неё, стыдясь разоблачения, были заинтересованы в незыблемости режима. Скрытность пустила холодные щупальцы между сослуживцами, старыми друзьями, студентами, соседями и даже в очередях у тюремных окошек.
Предательство как форма существования: отречение от арестованных, семейные истории[ред.]
При многолетнем страхе за себя и семью человек становился данником страха. Рассказчик формулировал это так:
При многолетнем постоянном страхе за себя и свою семью человек становится данником страха, подчинённым его. И оказывается наименее опасной формой существования – постоянное предательство.
Самым распространённым предательством было не замечать гибнущего рядом: не помочь арестованному соседу, промолчать на собрании, где его объявляли врагом народа, избегать его жены и детей. Телефон «заклятой» семьи замолкал, почта обрывалась, на улице их не узнавали. Известный советский граф не решался даже давать деньги семье пострадавшего брата; другой знаменитый писатель запретил жене навещать арестованного родственника.
В 1937 году семью одного арестованного москвича — мать с детьми — милиционеры везли на вокзал, чтобы сослать. Мальчик лет восьми вдруг исчез в толпе.
Оказывается, он нырнул под красную ткань, обматывающую высокую разножку под бюстом Сталина, и так просидел, пока миновала опасность... Современники! Соотечественники! Узнаёте ли вы свою харю?
Вернувшись домой, мальчик обнаружил квартиру опечатанной. Он обошёл соседей, знакомых, друзей родителей — и никто не принял его, не оставил даже ночевать. В итоге он сдался в детский дом. Предательство проникало и в семьи: в том же 1937 году один муж, не дожидаясь ареста жены-польки, сам донёс на неё в НКВД, чтобы «очиститься». Старый политкаторжанин, уходя под стражу, наказал дочери вступить в комсомол и не поддаваться обиде; комсомол потребовал, чтобы та прервала переписку с отцом, — и дочь отреклась от него.
1937 — коронный год растления воли; скрытое мужество несломленных[ред.]
Рассказчик назвал 1937 год коронным годом растления воли:
Оценивая 1937 год для Архипелага, мы обошли его высшей короной. Но здесь, для воли, – этой коррозийной короной предательства мы должны его увенчать: именно этот год сломил душу нашей воли...
Однако даже в это страшное время невидимые тёплые жилки сопротивления продолжали биться. Люди с риском для жизни хранили архивы осуждённых. Повесть Лидии Чуковской «Софья Петровна» сохранил один ленинградец: чувствуя приближение смерти в блокаду, он побрёл через весь город, чтобы передать рукопись сестре. Кто-то подменял жену арестованного в трёхсуточной очереди, кто-то шёл предупредить об облаве, кто-то давал беглянке приют.
Рассказчик возражал тем, кто называл посадки «лотереей»: каждого публично возражавшего тяпали немедленно. Происходил душевный отбор, а не лотерея.
Смельчаки попадали под топор, отправлялись на Архипелаг... Все, кто чище и лучше, не могли состоять в этом обществе, а без них оно всё более дряннело. Эти тихие уходы – их и совсем не приметишь.
Духовная коррозия общества: плагиат, кражи, доносы из корысти и зависти[ред.]
Растление общества порождало неблагодарность и корысть. Механик-универсал Фёдор Перегуд приютил и обучил молодого человека, дал ему работу и кров.
В ответ Михаил Дмитриевич Иванов подал в НКВД заявление, что Перегуд за домашним столом хвалил немецкую технику.
Перегуда арестовали вместе с четырнадцатилетней дочерью. Иванов впоследствии открыто перешёл на службу в ГБ. Подобные истории множились: агроном присвоил выведенный арестованным селекционером сорт пшеницы, ученик академика завладел рукописями учителя и издал их под своим именем. Рассказчик констатировал: в обществе торжествовали предатели и бездарности, а всё лучшее и честное шло под нож.
Ложь как единственно безопасная форма существования[ред.]
Люди не могли поверить в официальную картину мира, но и молчать им не давали. Они были обязаны говорить — а значит, лгать. Рассказчик утверждал:
Постоянная ложь становится единственной безопасной формой существования, как и предательство. Каждое шевеление языка может быть кем-то слышано, каждое выражение лица – кем-то наблюдаемо.
Существовал набор готовых лживых фраз, без которых не выходила ни одна статья, ни одна книга, ни одна речь. На митингах голосовали против собственного мнения, радовались тому, что огорчало, выражали гнев там, где были совершенно равнодушны. Один из героев со стыдом вспоминал, как за две недели до ареста читал морякам лекцию о том, что сталинская конституция — самая демократическая в мире, не произнеся ни слова искренне.
Ложь проникала и в семью: родителям приходилось решать, говорить ли детям правду или с детства приучать их ко лжи, чтобы те не проговорились. Молодая преподавательница литературы четыре года притворялась близкой подругой партийной студентки, которую считала стукачкой, — и в итоге погубила собственные лекции, обедняя их под воображаемый надзор. Как остроумно заметил один поэт: не культ личности у нас был, а культ двуличности.
Жестокость советских людей: коммунальные квартиры, вокзалы и семейные трагедии[ред.]
Страх и предательство порождали жестокость. Зимой 1943–1944 года на челябинском вокзале двое истощённых бывших лагерников лежали на цементном полу при морозе в двадцать пять градусов: им неправильно оформили документы при освобождении и не давали билетов домой. Одна женщина стала отламывать им хлеб, но милиционер угрожающе велел ей уходить: «Умрут и без тебя». Она подумала, что её могут арестовать, — и ушла. Рассказчик горько заметил, что в этом эпизоде всё типично для советского общества.
Коммунальные квартиры стали ареной особой жестокости. Соседка восемнадцать лет шипела арестантской вдове: «Пока хочу — живи, а захочу — карета за тобой приедет». После ареста Николая Яковлевича Семёнова его жена тут же зимой выгнала из дома свекровь — Марию Ильиничну Семёнову.
Старуха переехала к дочери в Ярославль, где зять-пожарник измывался над ней с садистским наслаждением. Ради получения новой квартиры её терпели, а потом загнали в щель шириной тридцать пять сантиметров между шкафом и стеной. Дочь арестованного — Надежда Николаевна Топникова — окончила институт, вступила в партию и стала редактором районной газеты.
Потерянные женщины и дети: человеческая цена Архипелага[ред.]
В этом мире бродили миллионы потерянных женщин, у которых мужа, сына или отца оторвали на Архипелаг.
И вот в этом зловонном сыром мире... бродили ослепшие и потерянные миллионы женщин, от которых мужа, сына или отца оторвали на Архипелаг. Они были напуганней всех, они боялись зеркальных табличек...
Они стояли в притюремных очередях, ехали за сотни километров ради посылки, иногда узнавали о смерти арестанта лишь по возвращённой посылке с пометкой «адресат умер в лазарете». У этих женщин подрастали дети, которые ждали отца. Один мальчик шести с половиной лет написал отцу трогательное письмо карандашом — синим и красным попеременно, угловатыми буквами с передышками внутри слов: просил поскорее прийти, обещал отдать свой пояс на новые штаны, признавался, что однажды хотел умереть вместе с мамой, но передумал. Письмо он сам опустил в ящик, пока мама была на работе.
Рассказчик завершал главу образом гипсового охранника с собакой — такие статуи стояли у входов в учреждения НКВД по всей стране. Люди привыкли к ним как к чему-то естественному — к фигурам, травящим собак на людей. На них.