Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 4/Глава 2
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 4»
Очень краткое содержание[ред.]
Александр Солженицын спорит с писателем Шаламовым, который утверждает: лагерь только растлевает, все человеческие чувства гибнут, остаётся лишь злоба.
Рассказчик признаёт: лагерная жизнь устроена так, что зависть, страх и мелочные расчёты разъедают душу. Хлеб брошен в свалку — хватай и сбивай соседей. Заключённые ненавидят труд, завидуют освобождённым, боятся потерять жалкий уровень существования. Самоохрана и доносительство довершают растление.
Однако рассказчик указывает на тех, кто не сломался. Верующие проходят через Архипелаг без растления. Почвовед Григорьев отказывается от стукачества и бригадирства, сохраняя честность ценой тяжёлого труда. Лагерь не способен растлить тех, у кого есть нравственное ядро.
Рассказчик уподобляет лагерь процессу из химии:
Как в природе нигде никогда не идёт процесс окисления без восстановления… так и в лагере (да и повсюду в жизни) не идёт растление без восхождения. Они – рядом.
Советские лагеря не «исправляют» преступников — лишь ожесточают и учат лицемерию. Для невинно осуждённых по 58-й статье вопрос исправления лишён смысла.
Подробный пересказ[ред.]
Деление главы на части отражает авторские разделители в тексте; названия частей — условные.
Растление в лагере: взгляд Шаламова и свидетельства тех, кто устоял[ред.]
Солженицын обратился к вопросу о том, что происходит с человеком в советском лагере: возвышает ли его заключение или, напротив, растлевает. Главным полемическим оппонентом в этом споре выступил Варлам Тихонович Шаламов.
Шаламов утверждал, что лагерная обстановка не оставляла людям возможности оставаться людьми. По его словам:
Все человеческие чувства – любовь, дружба, зависть, человеколюбие, милосердие, жажда славы, честность – ушли от нас с мясом мускулов… Осталась только злоба – самое долговечное человеческое чувство.
Шаламов также считал, что дружба не рождается в крайней нужде и беде, а лагерь — в отличие от тюрьмы — является отрицательной школой жизни, из которой никто не выносит ничего полезного. Единственное различение, на которое он соглашался: тюрьма способна возвышать человека, тогда как лагерь — только растлевать. Эту же мысль разделяла и писательница Евгения Гинзбург.
Солженицын признавал, что лагерная жизнь была устроена так, чтобы сталкивать людей в борьбе за выживание:
Хлеб не роздан равномерно кусочками, а брошен в свалку – хватай! сбивай соседей и рви у них! Хлеба выдано столько, чтоб на каждого выжившего приходился умерший или двое. Хлеб подвешен на сосне – свали её.
Лагерная среда порождала зависть, страх и ненависть. Заключённый завидовал тем, кто выходил на свободу раньше, боялся потерять даже самую тяжёлую работу и оказаться в штрафной зоне. Сознательное науськивание заключённых друг на друга доводило их до крайней степени нравственного распада. Так, в Унжлаге душевнобольную Моисеевайте привязали к столбу у вахты, объявив, что из-за её «побега» весь лагерь лишается выходного. Возвращавшиеся с работы бригады плевали в привязанную и даже били её.
Особым орудием растления была самоохрана: заключённым давали в руки оружие и ставили охранять собственных товарищей. Многие гордились этим и вели себя строже, чем вольные охранники. Поддавался лагерному соблазну и Чульпенёв — знаменитый лесоруб, выдержавший семь лет общего лесоповала.
Имея всего два с половиной года до конца срока, он согласился стать нарядчиком — лишь потому, что лагерная философия гласила: «дают — бери». Эти полгода обернулись для него тёмными и тревожными месяцами, и спустя годы на его сердце лежал камень из-за смерти двухметрового латыша, которого он погубил своим решением. Однако Солженицын настаивал на том, что растление не было неизбежным для всех. Он указывал на верующих людей, которые проходили через Архипелаг, сохраняя твёрдость духа. Среди них была тётя Дуся Чмиль.
На вопрос конвоя о сроке она простодушно отвечала, что будет сидеть, «пока Бог грехи отпустит». Через два с половиной года её неожиданно освободили. Другим примером несгибаемой стойкости служил Григорий Иванович Григорьев — почвовед, прошедший немецкий плен и советский лагерь.
Он отказался стать осведомителем, отверг бригадирство, не воровал картошку, когда все воровали, и ушёл с привилегированного места лишь потому, что отказался стирать носки вольному прорабу. По удивительному стечению обстоятельств его организм в лагере даже укреплялся: исчез суставной ревматизм, и после тифа он стал особенно здоров. Солженицын задавался вопросом: если растление так неизбежно, откуда берутся подобные люди? Ольга Львовна Слиозберг не бросила замерзающую подругу на лесной дороге и спасла её ценой собственного риска. Василий Мефодьевич Яковенко, едва освободившись и начав обустраивать жизнь вольняшки на Воркуте, бесстрашно носил передачи арестованному другу в разгар посадок 1949 года.
Растлеваются в лагере те, кто до лагеря не обогащён был никакой нравственностью, никаким духовным воспитанием… Растлеваются в лагере те, кто уже и на воле растлевался или был к тому подготовлен.
Исправление в советских лагерях: несбыточная цель системы[ред.]
Солженицын обратился и к вопросу об «исправлении» — понятии государственном, не совпадающем с нравственным восхождением. Все судебные системы мира стремятся к тому, чтобы преступники не возвращались на скамью подсудимых. Однако советские лагеря этой цели не достигали. Политических заключённых по статье 58 и вовсе не стремились исправить — их хотели уничтожить трудом.
Достоевский ещё в XIX веке спрашивал: кого когда исправила каторга? Чехов, исследовавший Сахалин, указывал, что для подлинного исправления необходимо углубление в себя — именно то, чего устроители советских лагерей боялись больше всего. Общие бараки, бригады и трудовые коллективы были призваны рассеять это опасное самоуглубление. В результате заключённые усваивали блатную мораль и лагерные нравы как общий закон жизни. Бывшие узники в письмах сообщали, что выходили из лагеря нервными и сломленными людьми, что долгие сроки ожесточали, а не исправляли, и что закон карал прежде всего семью осуждённого, а не его самого. Те же, кто и вовсе не был преступником — молился Богу, высказывал независимое мнение или попал в плен, — не получали от лагеря ничего, кроме разрушения.
Неравность равных наказаний для разных людей[ред.]
Солженицын поставил и более широкий вопрос: как можно по единому уголовному кодексу назначать одинаковые наказания разным людям? Внешне равное наказание для человека с богатым внутренним миром и для человека малоразвитого — это наказания совершенно неравные. Человек с развитым духовным миром легче переносил одиночное заключение с книгами, тогда как для него невыносимым оказывался барак на четыреста человек с непрекращающимся шумом и радио, рассчитанным на недоумков. Человек же, живущий преимущественно телесно, скорее истаял бы в одиночке, зато лагерь переносил легче. Таким образом, система исправительно-трудовых лагерей с обязательным тяжёлым физическим трудом и принудительным пребыванием в шумном многолюдье оказывалась особенно действенным способом уничтожения интеллигенции — именно её она смаривала быстро и до конца.