Ясным ли днём (Астафьев)
Очень краткое содержание[ред.]
Лесной посёлок Пихтовка, ≈1960-е годы. Осенью Сергей Митрофанович приехал в город на ежегодную врачебную комиссию по инвалидности.
На осмотре он не сдержался и с горькой иронией спросил у врача, не отросла ли нога. После комиссии он пообедал в кафе, купил жене персики и отправился на вокзал. Там он познакомился с шумной компанией новобранцев, которых провожали на службу девушки и родители. Сергей Митрофанович выпил с ребятами, помог успокоить зарёванную девушку одного из них и сел в тот же поезд.
В вагоне он купил вермут, угостил новобранцев и разговорился с ними. Ребята спросили, где он потерял ногу. Сергей Митрофанович рассказал, как в сорок четвёртом году его расчёт вёл огонь сквозь лес по наступающим танкам, снаряд ударился о сосну, гаубица опрокинулась, а его самого взрывной волной бросило на землю. Очнулся он уже в госпитале — без ноги, оглохший, с отнявшимся языком.
Затем он спел ребятам старинную песню «Ясным ли днём». Молодые люди притихли, растрогались. На своей остановке Сергей Митрофанович попрощался с новобранцами и пешком пошёл домой через вырубки.
И где-то в чужой стороне вечным сном спал орудийный расчёт, много орудийных расчётов. Из тлеющих солдатских тел выпадывали осколки и, звякая по костям, скатывались они в тёмное нутро земли.
Дома жена Паня встретила мужа. Он подарил ей персики, они выпили вина, и Сергей Митрофанович признался ей в любви. Потом спел ещё раз — для неё. Паня плакала, слушая его.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Медицинская комиссия: ежегодное унижение инвалида[ред.]
Осенью, в пору листопада, Сергей Митрофанович шёл по городскому тротуару. Его деревянный протез громко стучал по асфальту, и он старался ставить его на опавшие листья, чтобы приглушить звук. Каждый год его вызывали из лесного посёлка в город на врачебную комиссию, и с каждым разом обида в его душе становилась всё сильнее.
Чем прибранней становился город, чем больше замечал он в нём хороших перемен... тем больше чувствовал униженность и обиду. Дело дошло до того, что... Сергей Митрофанович спросил у врача... — Не отросла ещё?
Врач поднял голову с недовольным видом, переспросил. Сергей Митрофанович повторил громче, с вызовом: нога, мол, не отросла ещё? Остальные врачи и медсестра, заполнявшая карточки, на секунду подняли головы, но тут же вернулись к своим делам. Медсестра смотрела на него с угрозой, давая понять, что место здесь тихое и она при желании могла бы набрать «02». Однако трубку она не подняла — заметила, что инвалид тут же сник и не знает, куда деть дрожащие руки.
Когда осмотр закончился, Сергей Митрофанович попрыгал на одной ноге к своей одежде и деревяшке, лежавшим в углу. Пустая кальсонина болталась, стегая тесёмками по стульям и дорожке. Добравшись до угла, он оделся, приладил протез и подошёл к столу за справкой. Врач кивнул на стул, даже пододвинул его ногой, но садиться Сергею Митрофановичу не хотелось — тянуло скорее выйти и закурить. Он думал о том, что год от года на комиссии встречается всё меньше старых знакомых инвалидов: вымирают они, исчезает живая память о прошлых днях, а порядки остаются прежними. Получив справку, он молча поклонился врачу, тот развёл руками — такой, мол, закон.
Прогулка по городу и обед в кафе Спутник[ред.]
На улице Сергей Митрофанович закурил, жадно истянул папиросу «Прибой» и зажёг другую. Он попенял себе за срыв в кабинете врача и за то, что не настоял на своём: если уж поднял голос, надо было не пасовать. Закон не из камня, думал он, — если все вместе скажут где надо, его можно изменить.
До поезда оставалось много времени, и он зашёл в кафе «Спутник». Взял две порции сосисок и стакан киселя, устроился за чистым столом. Рядом сидела молодая девушка с патлатыми волосами — читала толстую книгу с формулами и нерусскими буквами, одновременно орудуя ножом и вилкой и не опрокидывая ничего на столе. Сергей Митрофанович подивился её ловкости. Кафе было голубым, с полосатыми фонариками под потолком и лёгкими шторами на окнах. «Красиво как! Прямо загляденье!» — отметил он про себя. Уходя, пожелал девушке приятного аппетита, та рассеянно поблагодарила, не отрываясь от книги. Двое парней в светлых пиджаках придержали перед ним стеклянную дверь, и он не успел их поблагодарить — подосадовал на себя.
На вокзале: знакомство с шумными новобранцами[ред.]
За полдень Сергей Митрофанович добрался до вокзала, купил билет и устроился на старой тяжёлой скамье. Вскоре с пригородной электрички высыпала толпа молодёжи с корзинами и сумками — все в одинаковых куртках, стриженые, с рябиной и черёмухой. Потом на вокзал пришла другая группа — стриженые парни в сопровождении девушек, во главе с пожилым капитаном.
Парни заняли скамейки рядом с Сергеем Митрофановичем. Среди них выделялись трое: высокий Володя с гитарой, верховодивший в компании, рыжий круглый Еська, которого все звали Евсеем, и небольшого роста головастый Славик.
Среди компании вертелся ещё один парень — в клетчатой кепке, рубашке с одной запонкой и малиновом шарфе.
Сергей Митрофанович сразу определил в нём блатняшку — без таких, казалось, ни одна российская компания не обходится. Капитан, усевшись на дальней скамье, молча наблюдал за всем происходящим, не вмешиваясь. Родители новобранцев жались по углам и украдкой смахивали слёзы, а ребята вели себя шумно. Еська скомандовал Володе, и тот ударил по струнам — вся компания грянула песню про чёрного кота. «Вот окаянные! — покачал головой Сергей Митрофанович. — И без того песня — погань, а они ещё больше поганят её!» Потом парни перешли на какую-то несуразную дрыгалку, притопывали и перебирали ногами.
Проводы на перроне: песни, водка и прощальные слёзы[ред.]
Парни вытащили из рюкзака поллитровку и принялись пить из горлышка. Первым приложился блатняшка, остальные больше дурачились. Еська после глотка бросился к мусорнице, а у Славика от водки покатились слёзы. Он сердито совал бутылку своей девушке.
Та залепетала, что не умеет без стакана. Блатняшка мигом достал из ранца стаканчик из-под сыра «Виола» и велел освободить тару для дамы. Рассказал пошлую историю про роддом — девчата покраснели, Славик снова начал подниматься, но его девушка удержала его. Стаканчик пошёл по кругу. Когда Сергея Митрофановича потянули за рукав, девушка Славика поднесла ему стаканчик и робко попросила выпить за их ребят. Затем она закрыла лицо руками и упала на грудь Славику, а тот баюкал её, как ребёнка.
«Во все времена повторяется одно и то же, одно и то же, — подпершись руками, горестно думал Сергей Митрофанович. — Разлуки да слёзы, разлуки да слёзы... Цветущие свои годы в казарму...»
Сергей Митрофанович поднялся, стянул кепку и выпил водку из стаканчика, крякнув якобы от удовольствия. Блатняшка пришёл в восхищение и спросил, где оттяпало ногу. «На войне, ребята, на войне», — ответил тот. Объявили посадку. На перроне Сергей Митрофанович заметил киоск, метнулся к нему и купил две бутылки заграничного вермута — на проводины.
В вагоне поезда: рассказ о потере ноги и песня Ясным ли днём[ред.]
В вагоне гудело и дымило. Сергей Митрофанович нашёл своих знакомцев и поставил на столик бутылку вермута. Ребята запротестовали, что он расходовался, но блатняшка уже цапнул бутылку и ловко просунул пробку внутрь пальцем. Девушка Славика намертво вцепилась в него, и когда поезд тронулся, она бежала за вагоном дольше всех, спотыкаясь в узкой юбке и пытаясь поймать руку Славика. Поезд дрогнул на стрелках, и она розовогрудой птичкой улетела за поворот. Славик мешком повис на окне.
«Парень ты, парень! — глядя на Славика, вздохнул Сергей Митрофанович. — Ничего, всё перегорит, всё пеплом обратится. Не то горе, что позади, а то, что впереди...»
Когда ребята приуныли, Сергей Митрофанович взбодрил их и предложил выпить и поговорить. Опять пристали насчёт ноги. Он рассказал, как в сорок четвёртом году батарею застигла внезапная танковая атака в прикарпатском лесу. Артиллеристы пилили сосны, чтобы расчистить сектор обстрела, но деревья были толсты, а пил мало. С наблюдательного пункта торопили, кричали, что танки рядом. Пришлось открыть беглый огонь, хотя нельзя было. Снаряд из орудия Сергея Митрофановича ударился о сосну, расчёт накрыло опрокинувшейся гаубицей, а командира орудия подняло взрывом и бросило на землю. Очнулся он уже в госпитале — без ноги, оглохший, с отнявшимся языком.
Ребята слушали, раскрыв рты. Потом Сергей Митрофанович предложил спеть. Парни ждали чего-нибудь вроде «Ой, рябина, рябинушка», но он мягко начал грудным, глубоким голосом: «Ясным ли днём, или ночью угрюмою...» Снисходительные улыбки разом стёрлись с лиц. Он пел негромко, чуть ссутулившись, раскачиваясь вместе с вагоном, и в голосе его угадывался весь его характер — приветный и уступчивый.
Полуприщуренный взгляд его, смягчённый временем, усталостью и пониманием жизни, которое даётся людям, познавшим ожесточение и смерть, пробуждал в людях светлую печаль, снимал с сердца горькую накипь.
Слушая его, ребята переставали чувствовать себя одинокими. Перед ними уже не было инвалида с деревяшкой в старомодном пиджаке — им виделся молодой бравый командир орудия с орденами на груди. Когда Сергей Митрофанович допел, Славик порывисто обнял его. Тот растроганно пробормотал: «Ребятишки вы, ребятишки!» Вскоре поезд остановился у небольшой станции, и Сергей Митрофанович попрощался с новобранцами, пожелав им мирной службы.
Воспоминание о 1944 годе: фронтовой смотр талантов и казнь предателя[ред.]
Никто не разбрасывается своими талантами так, как русские люди. Сколько их, наших соловьёв, испелось на ямщицком облучке, в солдатском строю, в пьяном застолье, в таёжном одиночестве, позатерялось в глухомани?
Незадолго до гибели расчёта по батарее шарился молодой лейтенант с бакенбардами — искал таланты для корпусного ансамбля. В сорок четвёртом году, когда наши войска подпятили немцев к границе, повсюду проходили смотры. Попал на такой смотр и Сергей Митрофанович. Смотр проводился в западноукраинском селе, в церкви, утонувшей в чёрных тополях. На передней скамье сидели генералы и полковники. Когда сержант вышел к алтарю, командир бригады что-то шепнул командующему корпусом, и тот с интересом поглядел на молодецкого вида артиллериста с двумя орденами Славы.
Сергей Митрофанович волновался, пел хуже, чем при своих солдатах, — голос гулко разносился под сводами. Но после популярных фронтовых песенок его «Ясным ли днём...» прозвучала так неожиданно и всех так растрогала, что сам командир корпуса захлопал, не жалея ладоней, а за ним — все генералы и полковники. Лейтенант с бакенбардами восторженно поздравлял артиллериста, пятясь в алтарь. Казалось, быть Сергею Митрофановичу в корпусном ансамбле, быть с ногой и живым-здоровым.
Однако к смотру начальство приурочило воспитательное мероприятие: в обеденный перерыв на площади перед церковью вешали тайного агента гестапо. Народ запрудил площадь. Сергей Митрофанович и его заряжающий Прокопьев стояли в толпе.
Осуждённым оказался невзрачный мужичонка в ватных штанах и незашнурованных ботинках — совсем не тот злодей, которого ожидал увидеть Сергей Митрофанович. Казнь прошла неловко: верёвка оказалась короткой, пришлось подкладывать канистру. Когда машина рванулась вперёд, осуждённый заперебирал ногами в последней попытке удержаться на земле. Сверху посыпались груши и разбились кляксами о булыжник. Ни Сергей Митрофанович, ни Прокопьев после этого не смогли обедать. Они попросились «домой», в батарею. Лейтенант с бакенбардами взвыл: «Испортили! Все испортили!» — но артиллеристы поскорее ушли, пока их не застопорили приказом. К вечеру на попутных машинах они добрались до передовой и ночью явились на батарею — живые, не забранные в ансамбль.
Дорога от Пихтовки: воспоминания о возвращении с войны и размышления о поколениях[ред.]
Сойдя на маленькой станции Пихтовка, Сергей Митрофанович зашагал по знакомой дороге к посёлку. Четыре километра пути всякий раз возвращали его в осень сорок пятого, когда он шёл этой же дорогой из госпиталя домой вместе с женой Паней. Тогда он был ещё как дитя — не слышал запахов, не различал вкусов, говорил заикаясь. Он радовался каждой травинке и каждому жучку.
Ему в радость была каждая травинка, каждый куст, каждая птичка... Год провалявшись на койке с отшибленными памятью, языком и слухом, он наглядеться не мог на тот мир, который ему сызнова открывался.
Подходя к посёлку, Сергей Митрофанович услышал из клубного репродуктора пение мальчика — нерусское, но пронзительно чистое. Он остановился у огородного прясла и слушал, боясь пропустить хоть звук. Потом горестно думал о том, что не смогли сделать мир без войн — ни он, ни отцы тех молодых ребят, которых только что проводил. Война таится, как жар в загнете, и земля то в одном, то в другом месте огнём прошибает. Оттого и вина перед молодыми. Он считал, что дети заслуживают честного разговора, а не попрёков за то, что живут лучше отцов.
Вечер дома с Паней: признание в любви и прощальная песня[ред.]
Паня встретила мужа на крыльце. Она сразу почуяла, что он немного выпил, но не упрекнула — только спросила, разбередили ли его опять. Сергей Митрофанович вручил ей пакетик с персиками, поставил на стол красивую бутылку вермута и позвал тёщу.
Тёща поворчала, выпила рюмочку, похвалила вино и ушла. Сергей Митрофанович остался с женой наедине. Он вдруг сказал ей, что так вроде бы ни разу и не произнёс, что любит её. Паня испугалась, отстранилась. Он притиснул её голову к себе, и она затихла под его рукой. Потом осторожно провела ладонью по его лицу — ладонь в мозолях цеплялась за небритые щёки. Тёща из сеней ударила в самое больное место, помянув, что не нарожали детишек. Сергей Митрофанович зажал лицо в горсть и тихо запел: «Соловьём залётным юность пролетела...»
Паня плакала и не понимала, почему плачет, и любила его в эти минуты так, что пошла бы за ним и на смерть. Когда он закончил, она торопливо пробежала губами по его волосам и лицу. Потом попросила спеть ещё — про них двоих. И он снова завёл: «Ясным ли днём, или ночью угрюмою...» Перед ним снова встали стриженые ребята и нарядная зарёванная девчушка, бегущая за вагоном. Эта песня была и про них — только вступающих в жизнь, ещё не умеющих защититься от разлук и бед. Старухи на завалинке слушали и сморкались. На посёлок опустилась ночь, выступил иней на траве и крышах. Покой лежал на земле. И где-то в чужой стороне вечным сном спал орудийный расчёт — много расчётов. Отяжелённая металлом и кровью многих войн, земля безропотно принимала осколки, глуша отзвуки битв.