Чёрная молния (Куприн)
Очень краткое содержание[ред.]
Северный русский городок, начало XX века. Рассказчик провёл зиму в маленьком провинциальном городке, где царили скука и застой.
Однажды вечером он получил приглашение от городского врача на домашний вечер. Там собрались местные чиновники и интеллигенты. После чаепития гости сели играть в карты, а рассказчик остался в стороне с лесничим Иваном Ивановичем Турченко.
За ужином гости обсуждали современную литературу, критикуя писателей за безнравственность и бессмыслицу. Мировой судья высмеял строчку из стихотворения о буревестнике, заявив, что чёрной молнии не бывает. Турченко промолчал, но был явно раздражён.
После вечера рассказчик и лесничий ушли вместе. По дороге Турченко рассказал, что сам видел чёрную молнию. Это случилось в молодости, когда он с лесником Яковом пошёл на охоту в болотистую местность. Их застала страшная гроза. Во время грозы Яков провалился в трясину и утонул на глазах у Турченко, который не смог его спасти. Тогда он и увидел чёрную молнию — ужасное природное явление.
То, что я сейчас рассказал... было не случайным анекдотом... Вы сами видели сегодня болото, вонючую человеческую трясину! Но чёрная молния! ...Где же она? Ах! Когда же она засверкает?
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Описание забытого провинциального города[ред.]
Рассказчик провёл целую зиму в маленьком северном русском городке, о котором учебники географии говорили кратко: «уездный город такой-то». Недавно близ него провели железную дорогу из Петербурга на Архангельск, но это событие никак не отразилось на жизни города. Со станции в город можно было добраться только глубокой зимою, когда замерзали непролазные болота, да и то приходилось ехать девяносто вёрст среди ухабов и метелей. А главное, из города нечего было везти в столицу, и некому и незачем туда ехать.
Городишко жил в сонном безмолвии, в мирной неизвестности без ввоза и вывоза, без добывающей и обрабатывающей промышленности, без памятников знаменитым согражданам, со своими шестнадцатью церквами на пять тысяч населения, с дощатыми тротуарами, со свиньями, коровами и курами на улице. Зимою он был завален снежными сугробами, летом утопал в грязи, весь окружённый болотистым, корявым и низкорослым лесом.
Ничего здесь нет для ума и для сердца: ни гимназии, ни библиотеки, ни театра... Самые плохие бродячие цирки и масленичные балаганы обегают этот город, и даже невзыскательный петрушка проходил... шесть лет тому назад.
Раз в неделю, по субботам, бывал в городке базар. Съезжались из окрестных диких деревнюшек полтора десятка мужиков с картофелем, сеном и дровами, но и они, казалось, ничего не продавали и не покупали, а торчали весь день около казёнки. А возвращаясь пьяные ночью домой, часто замерзали по дороге.
Здешние мещане были народом богобоязненным, суровым и подозрительным. Чем они занимались и чем жили — уму непостижимо. Летом ещё кое-кто из них копошился около реки, сгоняя лес плотами вниз по течению, но зимнее их существование было таинственно. Вставали они поздно, позднее солнца, и целый день глазели из окон на улицу. Обедали, по-православному, в полдень, и после обеда спали. А в семь часов вечера уже все ворота были заперты на тяжёлые железные засовы.
Про самих себя обыватели говорят так: в нашем городе дома каменные, а сердца железные. Старожилы же... не без гордости уверяют, что именно с их города Николай Васильевич Гоголь списал своего «Ревизора».
Вечер у доктора: карты и ожидание ужина[ред.]
Унылым метелистым вечером в конце января рассказчик сидел за письменным столом в гостинице «Орёл», где он был единственным постояльцем. Из окон дуло, в ночной трубе завывал разгулявшийся ветер. Окаянная, мёртвая, зелёная скука обволокла паутиной его мозг и парализовала тело. Книг с собою не было, а те номера газет, в которые были завёрнуты вещи, он прочитал столько раз, что заучил их наизусть.
Он грустно размышлял, как ему поступить: пойти ли в клуб, или послать к кому-нибудь из случайных знакомых за книжкой. Но как раз в эту минуту в номер вошёл босой коридорный мальчуган с запиской от городского доктора, который в дружески весёлом духе просил его к себе на вечерок — на чашку чая и на маленький домашний винтишко, уверяя, что будут только свои, что у них вообще всё попросту, без церемоний.
Рассказчик быстро умылся, переоделся и пошёл к милейшему доктору. Теперь уже не ветер, а свирепый ураган носился со страшной силой по улицам, гоня перед собой тучи снежной крупы, больно хлеставшей в лицо и слепившей глаза.
Вечер у доктора был именно таким, какими бывали эти семейные вечерки повсюду в провинциальной России. Сначала поили тёпленьким чаем с домашним печеньем, с вонючим ромом и малиновым вареньем. Дамы сидели на одном конце стола и с фальшивым оживлением говорили о дороговизне съестных припасов и дров, о развращённости прислуги, о платьях и вышивках. Мужчины сгрудились на другом конце. Здесь разговор шёл о службе, о суровом губернаторе, о политике, главным же образом пересказывали друг другу содержание сегодняшних газет, всеми ими уже прочитанных.
Затем, по заведённому издревле обычаю, хозяин предложил сесть в винт. Неиграющих оказалось только трое: лесничий Иван Иванович Гурченко, рассказчик и старая толстая дама, очень почтенного и добродушного вида, но совершенно глухая — мамаша земского начальника. Хозяин долго уговаривал их устроиться и, наконец, с видом лицемерного соболезнования, решился оставить их в покое.
Ужин и споры о современной литературе[ред.]
У доктора был прекрасный, огромный диван, обитый нежной жёлтой кожей, в котором так удобно было развалиться. Рассказчик с лесничим никогда не скучали, оставаясь вместе. Их тесно связывали три вещи: лес, охота и любовь к литературе. Рассказчику уже приходилось бывать с ним раз пятнадцать на медвежьих, лисьих и волчьих облавах и на охотах с гончими.
Это был крепкий, маленький, смуглолицый желчный холостяк, с горячими и насмешливыми чёрными глазами, с сильной проседью в чёрных растрёпанных волосах. Он был совсем одинок, настоящий бобыль. Он очень редко показывался в уездном свете, потому что три четверти жизни проводил в лесу. Лес был его настоящею семьёю и, казалось, единственной страстной привязанностью к жизни. В городе над ним за глаза посмеивались и считали чудаком.
Под его надзором и охраной было двадцать семь тысяч десятин казённого леса. Но и этого ему было мало: он самовольно взял под своё покровительство и все окрестные, смежные и чересполосные крестьянские леса. Совершая для крестьян за гроши, а чаще безвозмездно разные межевые работы и лесообходные съёмки, он собирал сходы, говорил горячо и просто о великом значении в сельском хозяйстве больших лесных площадей и заклинал крестьян беречь лес пуще глаза.
Ужин подходил к концу. В недопитых рюмках и в тарелках с недоеденным лимонным желе торчали окурки. Гости наливались пивом и вином. Между дамами, подпившими рябиновки и наливки, уже несколько раз промелькнули неизбежные шпильки и намёки. В воздухе назревала буря, но находчивая хозяйка быстро предупредила катастрофу, встав из-за стола со словами: «Прошу извинить, господа. Больше ничего нету».
Большая часть гостей вышла в гостиную к картам, но несколько человек осталось в столовой допивать коньяк и пиво. Через несколько минут они запели фальшиво и в унисон «Не осенний мелкий дождичек». Этим промежутком рассказчик с лесничим воспользовались и ушли, как их ни задерживал добрейший доктор.
Живёт здесь малая кучка интеллигентов, но все они вскоре по прибытии в город поразительно быстро опускаются, много пьют, играют в карты... ничего не читают и ничем не интересуются.
Беседа с лесничим о его работе и разочаровании в обществе[ред.]
Ветер к ночи совсем утих, и чистое, безлунное, синее небо играло серебряными ресницами ярких звёзд. Было призрачно светло от того голубоватого фосфорического сияния, которое всегда излучает из себя свежий, только что улёгшийся снег. Лесничий шёл рядом и что-то бормотал про себя. Рассказчик давно уже знал за ним эту его привычку разговаривать с самим собою, свойственную многим людям, живущим в безмолвии.
На мосту через Ворожу горел фонарь. Вдруг Турченко остановился около фонаря и обернулся. «Глупо! — сказал он громко и решительно. — Поверьте мне, милый мой, не режим правительства, не скудость земли, не наша бедность и темнота виноваты в том, что мы, русские, плетёмся в хвосте всего мира. А всё это сонная, ленивая, ко всему равнодушная, ничего не любящая, ничего не знающая провинция».
Он говорил о сегодняшних гостях: «Посмотрите на них. Сколько апломба, сколько презрения ко всему, что вне их куриного кругозора! Так, походя, и развешивают ярлыки: «Ерунда, чепуха, вздор, дурак...» Попугаи! И главное — он, видите ли, этого и этого не понимает, и, стало быть, это уже плохо и смешно. Так ведь он дифференциального исчисления не понимает — значит, и оно чепуха? И Пушкина не понимали. И Чехова недавно не понимали».
Рассказчик спросил про чёрную молнию. Турченко ответил, что он сам, собственными глазами, видел чёрную молнию и даже раз десять подряд. Это было страшно. Он с детства в лесу, на реке, в поле. Он видел и слышал поразительные вещи, о которых не любил рассказывать, потому что всё равно не поверят.
Они зашли к лесничему. Старуха приняла их строго и долго ворчала, но квас был выше всех похвал. Он бродил долго сначала в дубовой бочке на хмеле и на дрожжах, с изюмом, коньяком и каким-то ликёром, потом отстаивался три года в бутылках и теперь был крепок, играл, как шампанское.
Рассказ о черной молнии и гибели Якова в болоте[ред.]
Турченко начал рассказывать. Он студентом приехал на каникулы в самую глушь Тверской губернии к своему двоюродному брату Николаю — к Коке. Он был когда-то блестящим молодым человеком, с лицейским образованием, с большими связями и великолепной карьерой впереди. Но в один миг всё Кокино благополучие рухнуло. Однажды утром он проснулся и с ужасом убедился в том, что всю правую сторону его тела разбил паралич. Из самолюбия и из гордости он обрёк себя на добровольное изгнание и поселился в деревне.
Однажды, заряжая или разряжая браунинг, с которым Кока никогда не расставался, он прострелил своему слуге Якову ногу. По счастию, пуля попала очень удачно. Это событие почему-то тесно сдружило барина и слугу. Они положительно не могли жить друг без друга.
Яков был в душе прекрасный охотник. Турченко с ним часто ходил на простую мужицкую, очень трудную охоту. Однажды, заведя Кокину шарманку и нальстив ему без всякой меры, он умудрился похитить Якова на целую неделю. Пошли они в дальнюю деревушку Бурцево, где у Коки были лесные участки и славные болотца. Они долго собирались, поздно вышли и пришли в Бурцево к вечерней заре.
Тяжёлый им выдался день. Парило невыносимо, и через час они были так мокры от пота, что хоть выжимай. Много раз они с Яковом теряли друг друга в густом, местами непроходимом кустарнике. Они заблудились и лишь далеко за полдень добрались до Высокого. Небо теперь было всё в тяжёлых, неподвижных, пухлых облаках. Они поели, напились воды и заснули внезапным тяжёлым сном.
«Летает буревестник, чёрной молнии подобный». ...Где же это, позвольте спросить, бывает чёрная молния? Кто из нас видел молнию чёрного цвета? Чушь!
Турченко первый проснулся. Всё вокруг страшно, грозно и жутко потемнело. Всё небо обложили громоздкие лиловые и фиолетовые тучи с разорванными серыми краями. Начинал вдали глухо ворчать гром. Но, сойдя с острова, возвышавшегося среди болота, они тотчас же заблудились и стали без толку бродить зигзагами по кустарнику. Стало уже совсем темно, и гром рокотал ещё далеко, но уже не затихая ни на мгновение.
Это была одна из тех ужасных гроз, которые разражаются иногда над большими низменностями. Небо не вспыхивало от молний, а точно всё сияло их трепетным голубым, синим и ярко-белым блеском. И гром не смолкал ни на мгновение.
...на этом колеблющемся огнями голубом небе я с необычайной ясностью увидел мгновенную и ослепительно чёрную молнию. И тотчас же вместе с ней страшный удар грома точно разорвал пополам небо...
Вдруг Турченко услышал невдалеке голос Якова, страшный, захлёбывающийся голос: «Барин, утопаю... Спасите, Христа ради... Тону... А-а-а!..» Он кинулся к нему на слух и при непереносимом ослепительном свете чёрной молнии увидел не его, а лишь его голову и туловище, торчащие из трясины.
Никогда не забуду этих выпученных, омертвелых от безумного ужаса глаз. Я никогда бы не поверил, что у человека глаза могут стать такими белыми, огромными и чудовищно страшными.
Турченко протянул ему ствол ружья, держась сам одной рукой за приклад, а другой за несколько зажатых вместе ветвей ближнего куста. Ему было не под силу вытянуть его. Под конец Яков уже перестал кричать и только дышал часто-часто. И когда опять разверзла небо чёрная молния, ничего не было видно на поверхности болота.
Турченко несколько минут молчал, низко склонившись над своим стаканом и ероша волосы. Потом вдруг быстро поднял голову и выпрямился. Его широко раскрытые глаза были гневны. «То, что я сейчас рассказал, — крикнул он, — было не случайным анекдотом по поводу дурацкого слова обывателя. Вы сами видели сегодня болото, вонючую человеческую трясину! Но чёрная молния! Чёрная молния! Где же она? Ах! Когда же она засверкает?»
Не режим правительства, не скудость земли, не наша бедность и темнота виноваты... А всё это сонная, ленивая, ко всему равнодушная, ничего не любящая... провинция...