Фиолетовый луч (Паустовский)
Очень краткое содержание[ред.]
Киев, ≈1919 год. Однажды утром рассказчик услышал возгласы толпы — атаман Петлюра въезжал в город на белом коне во главе Директории.
За ним гарцевали гайдамаки с чубами на бритых головах, следом ехал премьер Винниченко с никому не ведомыми министрами. Власть Директории казалась нарочитой: гайдамаки снимали русские вывески, насаждался тяжеловесный галицийский язык, а фальшивых денег стало так много, что население перестало отличать их от настоящих.
Сосед рассказчика — мелкий шляхтич и сыщик, служивший всем властям, — открыто рисовал поддельные ассигнации и угрожал собственной матери. Однажды он выскочил наперерез беглецам и был застрелен.
В кинотеатре «Аре» Директория отчитывалась перед народом. Премьер произнёс сухую речь, а министр финансов вместо доклада кричал на зрителей, обзывая их «москалями» и «паразитами», пока его не уволокли за кулисы.
Город жил слухами, ставшими подобием эпидемии. Рассказчик жил один — мать и сестра были отрезаны от Киева. Спасаясь от тоски, он перечитывал любимые книги.
Мне казалось тогда, что страна несётся в космически непроницаемые туманы. Не верилось, что под свист ветра... над непробудными этими ночами, замешанными на саже и отчаянии, просочится когда-нибудь стылый рассвет...
Когда от Нежина подошли советские полки, петлюровский комендант объявил о «фиолетовых лучах» и приказал жителям спуститься в подвалы. Ночью петлюровцы тихо покинули город. Утром в Киев по Цепному мосту вошли полки Красной армии — жизнь снова переломилась, но что принесёт новая власть, никто не знал.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Въезд Петлюры в Киев и характер правления Директории[ред.]
Однажды утром рассказчик услышал из своей комнаты возгласы толпы, которые звучали как «ава, ава» — так искажалось слово «слава» в устах множества людей. По городу накануне были расклеены объявления от коменданта: в них с эпическим спокойствием сообщалось, что атаман украинского войска Петлюра въедет в Киев во главе Директории на белом коне, подаренном ему жмеринскими железнодорожниками.
Петлюра не обманул ожиданий горожан и действительно въехал в завоёванный город на довольно смирном белом коне, покрытом голубой попоной с жёлтой каймой. Сам атаман был одет в защитный жупан на вате, а единственным украшением служила кривая запорожская сабля, явно взятая из музея. Позади него гарцевали гайдамаки с длинными синевато-чёрными чубами-оселедцами на бритых головах — они напоминали рассказчику персонажей украинского театра из детства.
Рассказчик с иронией наблюдал за происходящим. Он размышлял о том, что люди, лишённые чувства меры в своём восхищении собственным народом, неизбежно доводят национальные черты до карикатуры.
Люди, захлёбывающиеся слюной от умиления перед своим народом и лишённые чувства меры, всегда доводят эти национальные черты до смехотворных размеров... нет злейших врагов у своего народа, чем квасные патриоты.
Вслед за Петлюрой ехала Директория — во главе с премьером Винниченко и какими-то замшелыми, никому не ведомыми министрами. Так в Киеве началась короткая и легкомысленная власть Директории. Киевляне, склонные к иронии, немедленно сделали из нового правительства мишень для бесчисленных анекдотов. Особенно веселило горожан то, что в первые же дни петлюровской власти гайдамаки ходили по Крещатику со стремянками, снимали русские вывески и вешали вместо них украинские. Петлюра привёз с собой галицийский язык — тяжеловесный и полный заимствований, — и живой народный язык Украины отступил в деревенские хаты, сохранив, однако, свою поэтичность. Всё при Петлюре казалось нарочитым: и гайдамаки, и язык, и политика, и деньги.
При встрече с гайдамаками все ошалело оглядывались и спрашивали себя – гайдамаки это или нарочно. При вымученных звуках нового языка невольно приходил в голову тот же вопрос – украинский это язык или нарочно.
Фальшивых денег было так много, а настоящих так мало, что население молчаливо согласилось не делать между ними никакой разницы.
Фальшивые деньги и пан Ктуренда: провокатор и фальшивомонетчик[ред.]
Изготовление фальшивых денег приобрело в Киеве повсеместный характер. Не было ни одной типографии, где наборщики и литографы не выпускали бы поддельные петлюровские ассигнации — карбованцы и шаги. Многие предприимчивые граждане делали фальшивки прямо у себя дома при помощи туши и акварельных красок и даже не прятали их при посторонних. Особенно бурное изготовление фальшивых денег и самогона из пшена происходило в комнате у пана Ктуренды.
После того как этот велеречивый пан втиснул рассказчика в гетманскую армию, он проникся к нему странным расположением и всё время зазывал к себе. Рассказчика интересовал этот последний обмылок мелкой шляхты, и однажды он зашёл к нему в тесную комнату, уставленную бутылями с мутной самогонкой. В комнате кисло пахло краской и лекарством от триппера. Пан Ктуренда в это время как раз наводил тушью фестоны на поддельных петлюровских сторублёвках, на которых были изображены две волоокие дивчины в шитых рубахах с голыми ногами, стоявшие в позах балерин.
Пан Ктуренда наставительно объяснил рассказчику, что главное в поддельной ассигнации — правильный фестон, а вовсе не изображение дивчин. Он сообщил, что рисует в день до трёх, а то и пяти билетов — «зависимо от вдохновения». За ширмой в это время сидела его мать — худенькая старушка с дрожащим лицом — и читала вполголоса польский молитвенник.
Старушка вдруг заплакала и сквозь слёзы произнесла, что её сын — как тот Иуда Искариот. Пан Ктуренда пришёл в бешенство: вскочил со стула и принялся трясти ширму, за которой сидела мать, угрожая завязать ей рот керосиновой тряпкой. Рассказчик назвал его негодяем. В ответ Ктуренда истерически закричал, что Петлюра таких, как он, спускает в Днепр под лёд.
Рассказчик поведал об этом случае хозяйке квартиры Амалии. Та ответила, что, по её догадкам, пан Ктуренда служил сыщиком у всех властей, раздиравших Украину, — у Центральной рады, немцев, гетмана, а теперь у Петлюры.
Амалия была уверена, что Ктуренда начнёт мстить, и в тот же день установила за ним наблюдение. Однако к вечеру все её меры оказались ненужными. В сумерках на улице захлопали пистолетные выстрелы. Рассказчик вышел на балкон и увидел, как по пустынной площади Владимирского собора бегут двое в штатском, а за ними гонятся петлюровские офицеры и солдаты, стреляя на ходу. Пан Ктуренда выскочил из флигеля, выхватил из замка огромный ключ, притаился за калиткой и, когда беглецы пробегали мимо, распахнул её и закричал, целясь ключом как пистолетом: «Стой! Большевистская падаль! Убью!» Один из беглецов, не целясь, выстрелил в его сторону. Пан Ктуренда, визжа и захлёбываясь кровью, покатился по булыжному двору, забил ногами по камням и умер с зажатым ключом в руке. Кровь стекала на его целлулоидовые розовые манжеты. Через час приехала облезлая карета скорой помощи и увезла его в морг. Старушку мать вскоре отправили в старинную Сулимовскую богадельню.
Отчёт Директории перед народом в кинотеатре Аре[ред.]
Однажды по Киеву были расклеены огромные афиши: в зале кинематографа «Аре» Директория будет отчитываться перед народом. Весь город ринулся на это зрелище, предчувствуя неожиданный аттракцион. Узкий и длинный зал кинематографа погрузили в таинственный мрак. В темноте весело шумела толпа. Потом за сценой ударили в гулкий гонг, вспыхнули разноцветные огни рампы, и перед зрителями на фоне театрального задника, изображавшего Днепр при тихой погоде, предстал пожилой, но стройный человек с изящной бородкой в чёрном костюме — премьер Винниченко.
Недовольно и явно стесняясь, всё время поправляя галстук, Винниченко произнёс сухую и короткую речь о международном положении Украины. Ему похлопали. После этого на сцену вышла невиданно худая и совершенно запудренная девица в чёрном платье и, сцепив перед собой руки в явном отчаянии, начала под задумчивые аккорды рояля испуганно декламировать стихи поэтессы Галиной: «Рубають лiс зелений, молодый…»
Речи министров перемежались интермедиями: после министра путей сообщения девчата и парубки сплясали гопак. Зрители искренне веселились, но насторожённо затихли, когда на сцену тяжело вышел пожилой министр финансов — «министр державных балянсов». У него был взъерошенный и бранчливый вид, он явно сердился и громко сопел. Его стриженная ежиком круглая голова блестела от пота, сивые запорожские усы свисали до подбородка. Одет он был в широченные серые брюки в полоску, такой же широченный чесучовый пиджак с оттянутыми карманами и в шитую рубаху, завязанную у горла тесёмкой с красными помпончиками.
Никакого доклада министр делать не собирался. Он подошёл к рампе, прислушался к гулу в зале, поднёс ладонь к мохнатому уху и спросил: «Москали?» Зрители простодушно подтвердили, что в зале сидят преимущественно русские. Тогда министр высморкался в клетчатый платок и вдруг закричал по-украински, покраснев как бурак, что москали приперлись на Украину как мухи на мёд, что в Москве нечего есть, а на Украине и хлеб, и сахар, и сало, и гречка. Двое помощников пытались утащить его за кулисы, но старик яростно отбивался, продолжая кричать: «Голопупы! Паразиты! Геть до вашей Москвы!» Наконец появился Винниченко, гневно махнул рукой, и красного от негодования старика уволокли за кулисы. Тотчас на сцену выскочил хор парубков в лихо заломленных шапках, ударили бандуристы, и парубки запели весёлую песню. На этом отчёт Директории перед народом закончился. Публика с насмешливыми криками повалила на улицу.
Провинциальный Киев, слухи как эпидемия и одиночество рассказчика[ред.]
Власть украинской Директории выглядела провинциально. Некогда блестящий Киев превратился в увеличенную Шполу или Миргород с их казёнными присутствиями. Всё в городе было устроено под старосветскую Украину. Было непонятно, происходит ли нечто серьёзное или разыгрывается плохой безалаберный, но временами трагический водевиль. Каждая власть спешила объявить побольше деклараций и декретов, надеясь, что хоть что-нибудь из них просочится в жизнь. От правления Петлюры, равно как и от правления гетмана, осталось ощущение полной неуверенности в завтрашнем дне.
Петлюра больше всего надеялся на французов, занимавших в то время Одессу. Его закадычный друг — французский консул Энно — клялся, что французские зуавы вот-вот придут на выручку Киеву. Газеты охотно печатали эту чепуху, хотя почти всем было известно, что французы сиднем сидят в Одессе.
Слухи при Петлюре приобрели характер стихийного, почти космического явления, похожего на моровое поветрие. Это был повальный гипноз... Они превратились в средство самоуспокоения, в сильнейшее наркотическое лекарство.
Даже внешне киевляне стали похожи на морфинистов: при каждом новом слухе у них загорались обычно мутные глаза, исчезала вялость, речь из косноязычной превращалась в оживлённую. Самые матёрые скептики верили всему — вплоть до того, что киноактриса Вера Холодная собрала армию и, как Жанна д'Арк, вошла на белом коне в город Прилуки, объявив себя украинской императрицей. Рассказчик одно время записывал все эти слухи, но потом бросил: от этого занятия либо смертельно разбаливалась голова, либо наступало тихое бешенство.
Чтобы немного прийти в себя, рассказчик перечитывал любимые книги — «Вешние воды» Тургенева, «Голубую звезду» Бориса Зайцева, «Тристана и Изольду», «Манон Леско».
Чтобы немного прийти в себя, я перечитывал прозрачные, прогретые немеркнущим светом любимые книги... Книги эти действительно сияли в сумраке смутных киевских вечеров, как нетленные звёзды.
Рассказчик жил один: мать с сестрой были наглухо отрезаны от Киева, и он ничего о них не знал. Он думал весной пробираться к ним пешком, хотя его предупреждали, что по пути лежит буйная «Дымерская» республика и живым через неё не пройти. Одиночество разделяли с ним только ночи, когда тишина завладевала всем кварталом. Шаги редких патрулей доносились издалека, и рассказчик каждый раз гасил коптилку, чтобы не наводить их на дом. По ночам он слышал, как плакала Амалия, и думал, что её одиночество гораздо тяжелее его собственного. После ночных слёз она несколько дней разговаривала с ним надменно, но потом застенчиво улыбалась и снова преданно заботилась о постояльцах.
Немецкая демонстрация, приближение советских войск и объявление о фиолетовом луче[ред.]
В Германии началась революция, и немецкие части, стоявшие в Киеве, аккуратно выбрали свой Совет солдатских депутатов и стали готовиться к возвращению на родину. Петлюра решил воспользоваться слабостью немцев и разоружить их, однако те узнали об этом. Утром, в день, назначенный для разоружения, рассказчик проснулся от ощущения, будто стены дома мерно качаются: грохотали барабаны. Он вышел на балкон, где уже стояла Амалия. По Фундуклеевской улице молча шли тяжёлым шагом немецкие полки. От марша кованых сапог позвякивали стёкла. За пехотой так же угрюмо прошла кавалерия, а за ней, гремя и подскакивая по брусчатой мостовой, — десятки орудий. Без единого слова, только под бой барабанов, немцы обошли по кругу весь город и вернулись в казармы. Петлюра тотчас отменил свой секретный приказ о разоружении.
Вскоре с левого берега Днепра начала долетать отдалённая артиллерийская стрельба: от Нежина быстро подходили с боями советские полки. Когда бой начался под самым Киевом, у Броваров и Дарницы, и всем стало ясно, что дело Петлюры пропало, в городе был объявлен приказ петлюровского коменданта.
В приказе этом было сказано, что в ночь на завтра командованием петлюровской армии будут пущены против большевиков смертоносные фиолетовые лучи, предоставленные Петлюре французскими военными властями...
В связи с пуском фиолетовых лучей населению предписывалось во избежание лишних жертв спуститься в подвалы и не выходить до утра. Киевляне привычно полезли в подвалы, где отсиживались во время переворотов. Кроме подвалов, надёжным убежищем стали кухни, расположенные в глубине квартир, куда реже залетали пули.
Кроме подвалов, довольно надёжным местом и своего рода цитаделью для скудных чаепитий и бесконечных разговоров стали кухни... этот чай... был тогда единственной нашей поддержкой, своего рода эликсиром жизни...
Уход петлюровцев и вступление Красной армии в Киев[ред.]
В ночь «фиолетового луча» в городе было мертвенно тихо. Даже артиллерийский огонь замолк, и единственное, что было слышно, — отдалённый грохот колёс. Опытные киевские жители поняли по этому характерному звуку, что из города поспешно удаляются армейские обозы. Так оно и оказалось: слухи о фиолетовых лучах были пущены лишь для того, чтобы ночью уйти без помехи. Утром город был свободен от петлюровцев, выметен до последней соринки.
Киев оказался без власти, однако атаманы и окраинная шпана не успели захватить город. В полдень по Цепному мосту в паре от лошадиных крупов, громе колёс, криках, песнях и весёлых переливах гармошек вошли в город Богунский и Таращанский полки Красной армии. Снова вся жизнь в городе переломилась в самой основе. Произошла, как говорят театральные рабочие, «чистая перемена декораций», но никто не мог угадать, что она сулит изголодавшимся гражданам. Это могло показать только время.