Севастополь в мае 1855 (Толстой)/Глава 7
из цикла «Севастополь в мае 1855»
_-_%D0%9E%D0%B1%D0%BB%D0%BE%D0%B6%D0%BA%D0%B0_%D0%A1%D0%B5%D0%B2%D0%B0%D1%81%D1%82%D0%BE%D0%BF%D0%BE%D0%BB%D1%8C_%D0%B2_%D0%BC%D0%B0%D0%B5_1855_%D0%93%D0%BB7.jpg)
Деление пересказа на части — условное.
Гальцин расспрашивает раненых о судьбе траншеи[ред.]
По дороге от бастиона навстречу князю Гальцину всё чаще попадались раненые — одни шли сами, другие лежали на носилках. Среди них выделялся высокий солдат, несший за плечами два ружья. Он громко рассказывал товарищам, как французы лезли на вал, крича «алла», и как их было видимо-невидимо.
Гальцин остановил солдата и стал расспрашивать о том, что происходило на бастионе. Солдат отвечал, что неприятель подступил с огромной силой, залез на вал и совсем одолел защитников. Гальцин возразил, что ему говорили об отражении атаки, однако солдат настаивал на своём: траншея, по его словам, осталась за врагом. Автор замечал, что раненый в бою солдат почти всегда считает сражение проигранным — такова особенность восприятия человека, вырванного из общей картины боя.
Где тут отбить, когда его вся сила подошла: перебил всех наших, а сикурсу не подают... странность, которую всякий может заметить: солдат, раненный в деле, всегда считает его проигранным и ужасно кровопролитным.
Гальцин с досадой выслушал этот ответ. Тем временем к нему подошёл поручик Непшитшетский, узнавший князя в темноте по белой фуражке и воспользовавшийся случаем, чтобы завязать разговор с важным человеком. Гальцин снова обратился к солдату с вопросом: может быть, после его ухода траншею всё же отбили? Солдат ответил, что вряд ли — по его убеждению, враг окончательно занял позицию.
Поручик Непшитшетский и его презрение к солдатам[ред.]
Гальцин огорчённо упрекнул солдат за то, что они отдали траншею, и повторил свой упрёк дважды.
Ну, как вам не стыдно – отдали траншею. Это ужасно! – сказал Гальцин, огорчённый этим равнодушием. – Как вам не стыдно! – повторил он, отворачиваясь от солдата.
Поручик Непшитшетский тут же подхватил слова Гальцина и принялся с жаром осуждать солдат.
О! это ужасный народ! ...я вам скажу, от этих людей ни гордости, ни патриотизма, ни чувства лучше не спрашивайте... ведь тут десятой доли нет раненых, а то всё асистенты, только бы уйти с дела.
Поручик громко стыдил солдат, обвиняя их в трусости и отсутствии патриотизма, и кричал на тех, кто попадался ему навстречу. Он явно старался выслужиться перед князем, демонстрируя своё рвение. Солдаты в ответ лишь угрюмо оправдывались, ссылаясь на превосходство неприятельских сил.
Самопожертвование раненого солдата; стыд Гальцина и ужас перевязочного пункта[ред.]
Гальцин снова остановил высокого солдата с двумя ружьями и строго спросил, куда и зачем тот идёт. Но, подойдя вплотную, он заметил, что правая рука солдата спрятана за обшлагом и покрыта кровью выше локтя.
Солдат спокойно объяснил, что ранен пулей в руку, а голову ему «прошибло» чем-то неизвестным — и, нагнув её, показал окровавленные слипшиеся волосы на затылке. Второе ружьё оказалось трофейным французским штуцером, отнятым у неприятеля. Уходить с позиции солдат не собирался — он вышел лишь затем, чтобы проводить раненого товарища, который с трудом тащил левую ногу и мог упасть без помощи.
Раненый солдат на носилках, поравнявшихся с офицерами, тоже вступил в разговор. Он объяснял, что отдать траншею было вынуждено: своих перебили почти всех, а подкрепления не присылали. Несмотря на мучительную боль, он сохранял боевой дух и говорил, что при равных силах никогда бы не отступил.
Увиденное и услышанное произвело на Гальцина сильное впечатление. Ему вдруг стало мучительно стыдно — и за поручика Непшитшетского с его показным рвением, и ещё больше за самого себя. Он почувствовал, что краснеет, что случалось с ним редко, отвернулся от поручика и пошёл на перевязочный пункт. Пробившись сквозь толпу раненых и носильщиков на крыльце, Гальцин вошёл в первую комнату — и тотчас же выбежал обратно на улицу. Увиденное там оказалось слишком ужасным.