Севастополь в мае 1855 (Толстой)/Глава 4
из цикла «Севастополь в мае 1855»
_-_%D0%9E%D0%B1%D0%BB%D0%BE%D0%B6%D0%BA%D0%B0_%D0%A1%D0%B5%D0%B2%D0%B0%D1%81%D1%82%D0%BE%D0%BF%D0%BE%D0%BB%D1%8C_%D0%B2_%D0%BC%D0%B0%D0%B5_1855_%D0%93%D0%BB4.jpg)
Деление пересказа на части — условное.
Страх смерти и понятие долга: штабс-капитан возвращается в квартиру[ред.]
Вернувшись домой, штабс-капитан Михайлов оказался в своей скромной комнатке с земляным полом и кривыми окнами. Вид убогого жилья, старой кровати, грязной постели юнкера и узелка с едой, приготовленного на бастион, мгновенно напомнил ему, что этой ночью он должен вести роту в ложементы.
Михайлова охватил страх. Он вспомнил, что вызвался идти добровольно — вместо заболевшего поручика Непшитшетского. Мысли его метались: он был уверен, что его непременно убьют, и корил себя за то, что сам напросился на опасное задание.
«Наверное, мне быть убитым нынче, – думал штабс-капитан, – я чувствую. И главное, что не мне надо было идти, а я сам вызвался. И уж это всегда убьют того, кто напрашивается.»
Однако тут же он успокаивал себя мыслью о долге: нельзя было отправить роту с одним прапорщиком, честь полка требовала его присутствия. Михайлов не замечал, что подобное предчувствие охватывало его каждый раз перед выходом на бастион — и что то же самое испытывает любой солдат перед боем.
Прощальное письмо отцу, тайная молитва и сборы на бастион[ред.]
Немного успокоившись, Михайлов сел писать прощальное письмо отцу, с которым в последнее время был в ссоре из-за денег. Через десять минут он встал с мокрыми от слёз глазами и начал одеваться, мысленно читая молитвы — громко молиться при слуге ему было совестно.
Михайлов хотел поцеловать образок Митрофания — благословение покойной матери, которому особенно доверял, — но постеснялся делать это при слуге и выпустил образок из сюртука так, чтобы достать его на улице незаметно. Пьяный слуга подал ему новый сюртук, поскольку старый так и не был починен.
Ссора с пьяным слугой Никитой[ред.]
Михайлов сердито спросил, почему сюртук не починен. Никита грубо ответил, что целый день бегает как собака и устаёт.
Штабс-капитан заметил, что слуга снова пьян, на что тот огрызнулся: пил, мол, на свои деньги. Михайлов, и без того расстроенный, окончательно вышел из терпения и крикнул на Никиту. Однако, вспомнив, куда идёт, устыдился своей вспышки и заговорил кротко, попросив не трогать письмо на столе.
Слёзное прощание с Никитой и старухой-матроской[ред.]
Растроганный выпитым вином, Никита пообещал выполнить просьбу барина. Когда же на крыльце Михайлов произнёс слово «прощай», слуга неожиданно разразился рыданиями и бросился целовать ему руки.
«Когда же на крыльце штабс-капитан сказал: «Прощай, Никита!» – то Никита вдруг разразился принуждёнными рыданиями и бросился целовать руки своего барина. «Прощайте, барин!» – всхлипывая, говорил он.»
Стоявшая на крыльце старуха-матроска тоже расплакалась и принялась рассказывать Никите о своём горе: как погиб её муж в первую бомбардировку, как разбили её домишко.
Однако стоило барину уйти, как Никита закурил трубку, послал хозяйскую девочку за водкой и вскоре уже не плакал, а бранился со старухой из-за какой-то ведёрки.
Путь к бастиону и ночь в ложементе: страхи отступают[ред.]
В сумерках Михайлов вёл роту к бастиону и продолжал мысленно перебирать возможные ранения: в живот, в грудь, в ногу. Он гадал, куда именно его могут задеть и выживет ли он.
«А может быть, только ранят, – рассуждал сам с собою штабс-капитан, уже сумерками подходя с ротой к бастиону. – Но куда? как? сюда или сюда? – думал он, мысленно указывая на живот и на грудь.»
Тем не менее Михайлов благополучно добрался по траншеям до ложементов и вместе с сапёрным офицером расставил людей на работы. Устроившись в небольшой ямке под бруствером, он выпил водки, закусил сыром, закурил папиросу и, помолившись Богу, попытался немного поспать. Бомбы падали далеко в стороне, и страх постепенно отступил.