Севастополь в мае 1855 (Толстой)/Глава 3
из цикла «Севастополь в мае 1855»
_-_%D0%9E%D0%B1%D0%BB%D0%BE%D0%B6%D0%BA%D0%B0_%D0%A1%D0%B5%D0%B2%D0%B0%D1%81%D1%82%D0%BE%D0%BF%D0%BE%D0%BB%D1%8C_%D0%B2_%D0%BC%D0%B0%D0%B5_1855_%D0%93%D0%BB3.jpg)
Очень краткое содержание[ред.]
Осаждённый Севастополь, 1855 год. Штабс-капитан Михайлов пришёл на бульвар, где играл военный оркестр и прогуливались офицеры, дамы и моряки.
Двое сослуживцев — капитаны в потрёпанных шинелях — радостно поздоровались с ним, но Михайлов стеснялся ходить с ними рядом. Он мечтал примкнуть к кружку блестящих офицеров — адъютантов и светских людей, которых про себя называл аристократами. Автор замечал, что понятие «аристократ» проникло во все слои общества: для каждого аристократом был тот, кто стоял чуть выше него по положению.
Тщеславие, тщеславие и тщеславие везде – даже на краю гроба и между людьми, готовыми к смерти из-за высокого убеждения. Тщеславие! Должно быть, оно есть характеристическая черта и особенная болезнь нашего века.
Дважды пройдя мимо, Михайлов наконец решился подойти к кружку офицеров. Адъютант Калугин благосклонно подал ему руку, и они вместе прогулялись по аллее. Михайлов был счастлив, хотя в конце прогулки офицеры дали ему понять, что он может уходить. Он всё равно остался доволен и, проходя мимо юнкера, нисколько не огорчился его высокомерным видом.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на части — условное.
Прогулка на бульваре: публика и первое появление Михайлова[ред.]
Штабс-капитан Михайлов вышел на бульвар, где у павильона играли музыканты, а вокруг собрался разношёрстный народ: писаря, юнкера, няньки с детьми и офицеры в старых шинелях. Поодаль прогуливались моряки, адъютанты и офицеры в белых перчатках и новых шинелях. По главной аллее ходили офицеры всяких чинов и молодые женщины — в платочках и шляпках. В тенистых аллеях белых акаций уединялись небольшие группы.
Михайлов хочет подойти к аристократам, но не решается[ред.]
На бульваре Михайлова встретили лишь капитаны его полка — Обжогов и Сусликов, пожавшие ему руку с горячностью.
Однако их общество тяготило штабс-капитана: Обжогов был в обтрёпанной шинели и без перчаток, а Сусликов кричал слишком громко и развязно. Михайлову хотелось подойти к адъютанту Калугину и другим блестящим офицерам — не ради хвастовства, а просто потому, что они казались ему приятными людьми и знали все новости. Но страх останавливал его.
«Что, ежели они вдруг мне не поклонятся, – думает он, – или поклонятся и будут продолжать говорить между собою, как будто меня нет, или вовсе уйдут от меня, и я там останусь один между аристократами!»
Отступление о тщеславии и аристократах в русском обществе[ред.]
Слово «аристократ» в смысле высшего, избранного круга прочно вошло в русский обиход и проникло во все слои общества — от купцов и чиновников до офицеров в самых разных городах. В осаждённом Севастополе тщеславие процветало наравне со смертью.
А так как в осаждённом городе Севастополе людей много, следовательно, и тщеславия много, то есть и аристократы, несмотря на то, что ежеминутно висит смерть над головой каждого аристократа и не аристократа.
Для капитана Обжогова аристократом был Михайлов — из-за чистой шинели и перчаток. Для Михайлова аристократом был адъютант Калугин. Для самого Калугина — граф, которого он презирал в душе. Каждый смотрел снизу вверх на того, кто казался ему выше, и свысока — на того, кто был ниже. Подпоручик натянуто смеялся, проходя мимо штаб-офицера, чтобы не выглядеть хуже. Штаб-офицер говорил томным, не своим голосом, давая понять собеседнику, что снисходит до разговора с ним. Юнкер размахивал руками перед незнакомой барыней, показывая офицерам, что он тоже аристократ. Артиллерийский капитан грубил ординарцу, чтобы никто не подумал, будто он заискивает перед кем-либо. Тщеславие пронизывало всё — даже на краю гибели.
Отчего Гомеры и Шекспиры говорили про любовь, про славу и про страдания, а литература нашего века есть только бесконечная повесть «Снобсов» и «Тщеславия»?
Тщеславие представало как болезнь эпохи, разделявшая людей на тех, кто принимал его как неизбежность, тех, кто страдал от него, и тех, кто слепо ему подчинялся.
Михайлов присоединяется к кружку Калугина[ред.]
Дважды пройдя мимо, Михайлов на третий раз всё же решился подойти к кружку офицеров. В него входили адъютант Калугин, князь Гальцин, подполковник Нефердов и ротмистр Праскухин.
Калугин был в хорошем расположении духа и подал Михайлову руку. Праскухин же, хотя не раз встречался с Михайловым на бастионе, пил его вино и был должен ему двенадцать рублей с полтиной по преферансу, лишь слегка поклонился — не желая обнаруживать перед князем Гальциным знакомство с простым пехотным офицером. Калугин спросил Михайлова о предстоящем дежурстве на бастионе, тот начал объяснять, что идёт вместо заболевшего офицера, однако Калугин не дослушал его.
Прогулка с аристократами, расставание и довольство Михайлова[ред.]
Гальцин заметил девицу в красном платочке и предложил прогуляться за ней. Михайлов сообщил, что это дочь матроса, живущая неподалёку от его квартиры.
Штабс-капитан был суеверен и считал большим грехом перед делом заниматься женщинами, однако в этот раз притворился развратником — чему, впрочем, ни Гальцин, ни Калугин не верили. Михайлов наслаждался прогулкой в этом обществе и совершенно забыл о письме из дома и о предстоящем выходе на бастион. Когда офицеры дали понять, что он может идти, и наконец ушли, штабс-капитан всё равно остался доволен. Проходя мимо юнкера барона Песта, раздутого гордостью после первой ночи в блиндаже пятого бастиона, Михайлов нисколько не огорчился его высокомерному поклону.