Севастополь в мае 1855 (Толстой)/Глава 2
из цикла «Севастополь в мае 1855»
_-_%D0%9E%D0%B1%D0%BB%D0%BE%D0%B6%D0%BA%D0%B0_%D0%A1%D0%B5%D0%B2%D0%B0%D1%81%D1%82%D0%BE%D0%BF%D0%BE%D0%BB%D1%8C_%D0%B2_%D0%BC%D0%B0%D0%B5_1855_%D0%93%D0%BB2.jpg)
Очень краткое содержание[ред.]
Осаждённый Севастополь, весна 1855 года. По бульвару прогуливались военные и горожане, играла полковая музыка. К бульвару поднимался штабс-капитан Михайлов.
По дороге он думал о письме, которое только что получил от старого товарища-улана и его жены Наташи. В письме товарищ рассказывал, как Наташа с жаром читает газетные сводки о войне и восхищается Михайловым, называя его душкой и героем. Михайлов с грустной нежностью вспоминал этих людей и провинциальную жизнь, которую оставил позади.
Воспоминания незаметно перешли в мечты. Михайлов воображал, как получит Георгиевский крест, дослужится до капитана, потом до майора, полковника и наконец станет генералом. В своих грёзах он уже удостаивал посещением Наташу, вдову к тому времени умершего товарища.
...когда звуки бульварной музыки яснее долетели до его слуха, толпы народа кинулись ему в глаза, и он очутился на бульваре прежним пехотным штабс-капитаном, ничего не значащим, неловким и робким.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на части — условное.
Бульвар в осаждённом Севастополе. Портрет штабс-капитана Михайлова[ред.]
В осаждённом городе Севастополе, на бульваре, около павильона играла полковая музыка, и толпы военного народа и женщин празднично двигались по дорожкам. Светлое весеннее солнце взошло с утра...
Солнце освещало бастионы, город и далёкое синее море, мерно сверкавшее серебряным блеском. Среди этой праздничной картины по переулку в сторону бульвара поднимался высокий, немного сутуловатый пехотный офицер — штабс-капитан Михайлов.
Он был одет в опрятную, хотя и не новую форму: тонкая шинель лиловатого оттенка, панталоны со штрипками, блестящие сапоги с немного стоптанными каблуками. Опытный военный глаз сразу угадал бы в нём офицера не совсем обычного для пехоты — и действительно, Михайлов перешёл в пехотный полк из кавалерии.
Письмо от губернского товарища и его жены Наташи[ред.]
Поднимаясь к бульвару, Михайлов думал о письме, которое только что получил от бывшего сослуживца — отставного улана и помещика Т. губернии.
В письме товарищ рассказывал, что его жена Наташа с нетерпением ждёт каждого номера «Инвалида» и с жаром читает военные новости.
Она часто про тебя говорит: «Вот Михайлов... так это душка человек, я готова расцеловать его, когда увижу, – он сражается на бастионах и непременно получит Георгиевский крест, и про него в газетах напишут»...
Товарищ также сообщал провинциальные слухи: будто бы казаки поймали самого Наполеона и отослали в Петербург, а один приезжий из столицы уверял, что русские войска заняли Евпаторию и французы лишились сообщения с Балаклавой, потеряв при этом до пятнадцати тысяч человек. Наташа, по словам мужа, была в таком восторге от этих известий, что праздновала всю ночь, убеждённая, что Михайлов непременно отличился в этом деле. Письмо было написано с простодушными провинциальными оборотами и орфографическими вольностями, однако Михайлов хранил его в кармане как нечто бесконечно дорогое.
Воспоминания о прежней жизни. Михайлов среди пехотных товарищей[ред.]
Письмо пробудило в Михайлове воспоминания о прежней жизни. Он с невыразимо грустным наслаждением думал о бледной голубоглазой Наташе, о вечерах в беседке, о добром товарище-улане, который сердился и горячился, когда они играли в карты, о тёплой дружбе этих людей. Все эти образы вставали в его памяти в удивительно-сладком, отрадно-розовом свете, и он невольно улыбался, касаясь рукой кармана, где лежало письмо.
Воспоминания были тем слаще, что нынешний круг общения Михайлова был несравнимо ниже прежнего. Когда в минуты откровенности он рассказывал пехотным товарищам о своих дрожках, о балах у губернатора или о карточных партиях со штатским генералом, его слушали с равнодушным недоверием — «пускай говорит». Михайлов не выказывал явного презрения к грубым нравам пехотного полка: к попойкам, мелкой игре на старые карты, к простоватым отношениям сослуживцев. Это объяснялось его природной кротостью и рассудительностью, а не безразличием к тому, насколько далеко он оказался от привычной ему среды.
Мечты о военных наградах и чинах. Возвращение к реальности на бульваре[ред.]
От воспоминаний Михайлов незаметно перешёл к мечтам. Он живо представлял, как Наташа прочтёт в «Инвалиде», что именно он первым взобрался на неприятельскую пушку и получил Георгиевский крест.
«Каково будет удивление и радость Наташи, – думал он, шагая на своих стоптанных сапогах по узенькому переулку, – когда она вдруг прочтёт в «Инвалиде» описание, как я первый влез на пушку и получил Георгия...»
В мечтах он уже получал капитана, затем майора, потом командовал полком — и вот уже видел себя генералом, наносящим визит Наташе, давно овдовевшей к тому времени. Но звуки бульварной музыки становились всё отчётливее, толпа гуляющих кинулась в глаза — и Михайлов снова оказался тем, кем был на самом деле: неловким, робким пехотным штабс-капитаном, ничего не значащим среди праздной севастопольской толпы.