Севастополь в мае 1855 (Толстой)/Глава 15
из цикла «Севастополь в мае 1855»
_-_%D0%9E%D0%B1%D0%BB%D0%BE%D0%B6%D0%BA%D0%B0_%D0%A1%D0%B5%D0%B2%D0%B0%D1%81%D1%82%D0%BE%D0%BF%D0%BE%D0%BB%D1%8C_%D0%B2_%D0%BC%D0%B0%D0%B5_1855_%D0%93%D0%BB15.jpg)
Деление пересказа на части — условное.
Офицеры на бульваре: разговоры о подвигах, тщеславие и амбиции[ред.]
На следующий вечер после сражения на севастопольском бульваре вновь играла музыка. Офицеры, юнкера, солдаты и молодые женщины прогуливались среди цветущих белых акаций, словно накануне не было никакого боя. Калугин, князь Гальцин и один полковник ходили под руки и оживлённо беседовали о вчерашнем деле.
Главною путеводительною нитью разговора, как это всегда бывает в подобных случаях, было не самое дело, а то участие, которое принимал, и храбрость, которую выказал рассказывающий в деле.
Лица и голоса офицеров выражали показную скорбь о потерях, хотя никто из них не лишился по-настоящему близкого человека. Автор с горькой иронией замечал, что Калугин и полковник были бы рады видеть подобное сражение каждый день — лишь бы каждый раз получать золотую саблю и чин генерал-майора. Рассказчик сравнивал таких офицеров с маленькими Наполеонами, готовыми ради лишней звёздочки на погонах пожертвовать сотнями жизней.
Михайлов на бульваре: встреча с офицерами и одиночество[ред.]
На другом конце бульвара появился штабс-капитан Михайлов — в стоптанных сапогах и с повязкой на голове.
Увидев Калугина и его спутников, Михайлов страшно смутился. Ему вспомнилось, как накануне он приседал перед Калугиным под огнём, и он испугался, что офицеры примут его повязку за притворство. Если бы они не смотрели в его сторону, он бы сбежал домой. Однако встреча состоялась. Калугин с улыбкой спросил, ранен ли он. Михайлов покраснел и ответил, что немного — камнем. Князь Гальцин небрежно бросил несколько слов по-французски, а затем оба адъютанта перешли на русский язык и вскоре отошли прочь, дав штабс-капитану почувствовать, что говорить с ним по-французски они не считают нужным. Михайлов снова ощутил себя глубоко одиноким. Не решаясь подойти к одним и не желая сближаться с другими, он сел у памятника и закурил папиросу.
Барон Пест и другие завсегдатаи бульвара: ложь, хвастовство и отсутствие погибших[ред.]
На бульваре появился и юнкер барон Пест. Он с увлечением рассказывал, как во время перемирия беседовал с французскими офицерами и как остроумно им отвечал.
На деле же барон Пест так и не сумел ни с кем толком поговорить: французы отвечали ему односложно, а когда он зашёл слишком далеко за линию, часовой выругал его по-французски, не подозревая, что тот понимает язык. Все остроумные реплики барон придумал уже по дороге домой. Среди гуляющих были также капитан Зобов, громко разговаривавший со всеми подряд, и капитан Обжогов в растерзанном мундире.
На бульваре были... все те же вчерашние лица и всё с теми же вечными побуждениями лжи, тщеславия и легкомыслия. Недоставало только Праскухина, Нефердова и ещё кой-кого, о которых здесь едва ли помнил...
Уборка тел: горькое послесловие войны[ред.]
Пока на бульваре звучала музыка и офицеры хвастались подвигами, в другом месте шла уборка тел погибших. Солдаты поднимали трупы, едва узнавая в них вчерашних товарищей. Автор напоминал, что о погибших забудут уже через месяц — и сослуживцы, и родные.
– ...под спину берись, Морозка, а то как бы не перервался. Ишь, дух скверный!
«Ишь, дух скверный!» – вот всё, что осталось между людьми от этого человека