Севастополь в мае 1855 (Толстой)/Глава 12
из цикла «Севастополь в мае 1855»
_-_%D0%9E%D0%B1%D0%BB%D0%BE%D0%B6%D0%BA%D0%B0_%D0%A1%D0%B5%D0%B2%D0%B0%D1%81%D1%82%D0%BE%D0%BF%D0%BE%D0%BB%D1%8C_%D0%B2_%D0%BC%D0%B0%D0%B5_1855_%D0%93%D0%BB12.jpg)
Деление пересказа на части — условное.
Калугин дома: самодовольный рассказ о дежурстве[ред.]
Офицер по имени Пест сообщил Калугину, провожая его, что Праскухин убит. Калугин удивился, но, не задержавшись, поспешил домой. По дороге он думал о прошедшем дежурстве с нескрываемым самодовольством.
«Я очень доволен, – думал Калугин... – в первый раз на моё дежурство счастие. Отличное дело, я – жив и цел, представления будут отличные, и уж непременно золотая сабля. Да, впрочем, я и стою её».
Доложив генералу всё необходимое, Калугин вернулся в свою комнату, где его дожидался князь Гальцин, читавший найденный на столе французский роман.
Надев ночную рубашку и улёгшись в постель, Калугин с наслаждением ощутил себя дома, вне опасности. Он принялся рассказывать Гальцину подробности прошедшего дела, представляя себя весьма дельным и храбрым офицером. Между тем автор замечает, что покойный ротмистр Праскухин ещё вчера по секрету говорил приятелю, что Калугин — хороший человек, но ужасно не любит ходить на бастионы.
Падение бомбы; Праскухин и Михайлов замирают в ожидании[ред.]
Незадолго до этого Праскухин шёл рядом с Михайловым. Разойдясь с Калугиным и оказавшись в менее опасном месте, он начал немного успокаиваться, как вдруг позади сверкнула молния и часовой крикнул предупреждение. Михайлов оглянулся на светящуюся точку бомбы в небе.
Михайлов оглянулся: светлая точка бомбы, казалось, остановилась на своём зените – в том положении, когда решительно нельзя определить её направления. Но это продолжалось только мгновение...
Бомба стремительно опускалась прямо в середину батальона. Кто-то испуганно крикнул: «Ложись!» Михайлов упал на живот, Праскухин невольно согнулся до земли и зажмурился.
Поток мыслей и воспоминаний Праскухина в секунду перед взрывом[ред.]
Прошла секунда — бомба не взрывалась. Праскухин испугался, не напрасно ли он струсил, и открыл глаза. С самолюбивым удовольствием он заметил, что Михайлов лежит ещё ниже него. Но тут же увидел совсем рядом крутящуюся бомбу с шипящей трубкой.
Ужас – холодный, исключающий все другие мысли и чувства ужас – объял всё существо его; он закрыл лицо руками и упал на колена. Прошла ещё секунда... в которую целый мир чувств... промелькнул в его воображении.
В эту секунду Праскухин лихорадочно думал о том, кого убьёт бомба — его или Михайлова, или обоих сразу. Он рассуждал: если в голову — всё кончено, если в ногу — отрежут, но можно выжить с хлороформом. Может, убьёт только Михайлова, и тогда можно будет рассказывать, как шли рядом. Но нет — бомба ближе к нему самому.
Тут он вспомнил про двенадцать рублей, которые был должен Михайлову, вспомнил ещё про один долг в Петербурге, который давно надо было заплатить; цыганский мотив, который он пел вечером, пришёл ему в голову...
Перед ним мелькнул образ любимой женщины в чепце с лиловыми лентами, вспомнился человек, обидевший его пять лет назад и так и не получивший ответа. Все эти воспоминания вихрем пронеслись в сознании, не вытесняя главного — ужаса ожидания смерти. Праскухин с отчаянной решимостью захотел открыть глаза, надеясь, что бомба, может быть, не лопнет.
Взрыв, агония и гибель Праскухина[ред.]
Но в это мгновение, ещё сквозь закрытые веки, глаза его поразил красный огонь, с страшным треском что-то толкнуло его в средину груди; он побежал куда-то, спотыкнулся на подвернувшуюся под ноги саблю и упал на бок.
Первой мыслью Праскухина было: «Слава Богу! Я только контужен». Он попытался дотронуться до груди руками, но руки словно были привязаны, а голову сдавливали тиски. В глазах мелькали солдаты, он бессознательно считал их: один, два, три, потом офицер в подвёрнутой шинели. Блеснула молния, он пытался понять, из мортиры или из пушки стреляли. Праскухин испугался, что солдаты раздавят его, и хотел крикнуть, что он контужен, но язык прилип к нёбу от страшной жажды. Он чувствовал, как мокро у него около груди, и хотел выпить то, чем было мокро, думая, что разбился в кровь при падении. Собрав все силы, он попытался закричать: «Возьмите меня», — но вместо этого застонал так страшно, что сам испугался своего стона. Потом в глазах запрыгали красные огни, ему казалось, что солдаты кладут на него камни, которые давили всё сильнее.
Он сделал усилие, чтобы раздвинуть камни, вытянулся и уже больше не видел, не слышал, не думал и не чувствовал. Он был убит на месте осколком в середину груди.