Преступление и наказание (Достоевский)/Часть 6/Глава 8
из цикла «Преступление и наказание. Часть 6»
Очень краткое содержание[ред.]
Петербург, ≈1865 год. В сумерках Раскольников пришёл к Соне.
_-_%D0%A0%D0%B0%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%BB%D1%8C%D0%BD%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%B2.jpg)
_-_%D0%A1%D0%BE%D0%BD%D1%8F.jpg)
Весь день она и сестра Раскольникова ждали его, боясь, что он покончит с собой. Он попросил у Сони кресты, и она надела ему на грудь кипарисный крестик. Он был сам не свой: не мог устоять на месте, руки дрожали.
По дороге в контору он вышел на Сенную площадь и, вспомнив слова Сони, встал на колени среди толпы и поцеловал грязную землю. Люди смеялись над ним.
В конторе он узнал о самоубийстве Свидригайлова и собрался уйти, но во дворе увидел бледную, помертвевшую Соню и вернулся.
Раскольников отвёл рукой воду и тихо, с расстановками, но внятно проговорил: Это я убил тогда старуху-чиновницу и сестру её Лизавету топором, и ограбил.
Раскольников повторил своё показание.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на разделы — условное.
Раскольников у Сони. Получение крестов[ред.]
Когда начинались сумерки, Раскольников вошёл к Соне.
Весь день она прождала его в ужасном волнении. Вместе с ней ждала Дуня, которая пришла ещё с утра, вспомнив вчерашние слова о том, что Соня знает о преступлении брата.
_-_%D0%94%D1%83%D0%BD%D1%8F.jpg){kind=small}
Из свидания обеих женщин Дуня вынесла одно утешение: брат будет не один, к Соне он пришёл первой со своей исповедью, в ней искал человека, когда ему понадобился человек, она же и пойдёт за ним, куда пошлёт судьба. Дуня смотрела на Соню даже с каким-то благоговением. Соня же считала себя недостойной даже взглянуть на Дуню. Дунечка наконец не вытерпела и оставила Соню, чтобы ждать брата в его квартире.
Оставшись одна, Соня стала мучиться от страха при мысли, что Раскольников, может быть, покончит самоубийством. Того же боялась и Дуня. Солнце между тем уже закатывалось. Соня грустно стояла перед окном, но видела только одну небелёную стену соседнего дома. Наконец, когда она дошла до совершенного убеждения в смерти несчастного, он вошёл в её комнату. Радостный крик вырвался из её груди, но, взглянув пристально в его лицо, она вдруг побледнела.
Раскольников усмехнулся и сказал, что пришёл за её крестами, ведь она сама посылала его на перекрёсток. Соня в изумлении смотрела на него. Странен показался ей этот тон, холодная дрожь прошла по её телу, но через минуту она догадалась, что и тон, и слова — всё было напускное. Он говорил с ней, глядя как-то в угол и точно избегая заглянуть ей прямо в лицо.
Он рассудил, что идти будет выгоднее. Его злило, что все эти глупые, зверские хари обступят его сейчас, будут пялить на него свои глаза, задавать глупые вопросы. Он не к Порфирию идёт, надоел тот ему, а к своему приятелю Пороху пойдёт. Раскольников был как бы сам не свой. Он даже на месте не мог устоять одной минуты, ни на одном предмете не мог сосредоточить внимания, мысли его перескакивали одна через другую, он заговаривался, руки его слегка дрожали.
Соня молча вынула из ящика два креста, кипарисный и медный, перекрестилась сама, перекрестила его и надела ему на грудь кипарисный крестик.
Это, значит, символ того, что крест беру на себя... И точно, я до сих пор мало страдал! Кипарисный, то есть простонародный; медный — это Лизаветин, себе берёшь... Так на ней он был... в ту минуту?
_-_%D0%9B%D0%B8%D0%B7%D0%B0%D0%B2%D0%B5%D1%82%D0%B0_%D0%98%D0%B2%D0%B0%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%BD%D0%B0.jpg)
Раскольников сказал, что пришёл, собственно, затем, чтобы её предуведомить, чтобы она знала. Чувство, однако же, родилось в нём, сердце его сжалось, на неё глядя. Соня дрожащим, робким голосом попросила его перекреститься, помолиться хоть раз. Он перекрестился несколько раз. Соня схватила свой зелёный драдедамовый платок и накинула его на голову. Раскольников уже сам стал чувствовать, что ужасно рассеян и как-то безобразно встревожен. Его вдруг поразило и то, что Соня хочет уйти вместе с ним. Он вскричал в малодушной досаде, чтобы она оставалась, и, почти озлобившись, пошёл к дверям. Соня осталась среди комнаты. Он даже и не простился с ней, он уже забыл о ней.
Путь на Сенную площадь. Поклон земле[ред.]
Выйдя на улицу, Раскольников вспомнил, что не простился с Соней, что она осталась среди комнаты, в своём зелёном платке, не смея шевельнуться от его окрика, и приостановился на миг. В то же мгновение вдруг одна мысль ярко озарила его.
Ну для чего, ну зачем я приходил к ней теперь?.. Люблю, что ли, я её? Ведь нет... Ведь вот отогнал её теперь, как собаку. Крестов, что ли, мне в самом деле от неё понадобилось? О, как низко упал я!
Нет, — мне слёз её надобно было, мне испуг её видеть надобно было... И я смел так на себя надеяться, так мечтать о себе, нищий я, ничтожный я, подлец, подлец!
Он шёл по набережной канавы, и недалеко уж оставалось ему. Но, дойдя до моста, он приостановился и вдруг повернул на мост, в сторону, и прошёл на Сенную. Он жадно осматривался направо и налево, всматривался с напряжением в каждый предмет и ни на чём не мог сосредоточить внимания, всё выскользало. Он вошёл на Сенную. Ему неприятно, очень неприятно было сталкиваться с народом, но он шёл именно туда, где виднелось больше народу. Он бы дал всё на свете, чтоб остаться одному, но он сам чувствовал, что ни одной минуты не пробудет один.
Когда он дошёл до средины площади, с ним вдруг произошло одно движение, одно ощущение овладело им сразу, захватило его всего — с телом и мыслию.
Он вдруг вспомнил слова Сони: «Поди на перекрёсток, поклонись народу, поцелуй землю, потому что ты и пред ней согрешил, и скажи всему миру вслух: „Я убийца!“». Он весь задрожал, припомнив это.
Каким-то припадком оно к нему вдруг подступило: загорелось в душе одною искрой и вдруг, как огонь, охватило всего. Всё разом в нём размягчилось, и хлынули слёзы. Как стоял, так и упал он на землю...
Он стал на колени среди площади, поклонился до земли и поцеловал эту грязную землю, с наслаждением и счастием. Он встал и поклонился в другой раз. Раздался смех. Кто-то заметил, что он в Иерусалим идёт, с детьми, с родиной прощается. Все эти отклики и разговоры сдержали Раскольникова, и слова «я убил», может быть, готовившиеся слететь у него с языка, замерли в нём. Он спокойно, однако ж, вынес все эти крики и, не озираясь, пошёл прямо через переулок по направлению к конторе.
Одно видение мелькнуло перед ним дорогой, но он не удивился ему. В то время, когда он на Сенной поклонился до земли в другой раз, оборотившись влево, шагах в пятидесяти от себя, он увидел Соню. Она пряталась от него за одним из деревянных бараков, стоявших на площади, стало быть, она сопровождала всё его скорбное шествие!
Раскольников почувствовал и понял в эту минуту, раз навсегда, что Соня теперь с ним навеки и пойдёт за ним хоть на край света, куда бы ему ни вышла судьба. Всё сердце его перевернулось...
В полицейской конторе. Разговор с Порохом и известие о Свидригайлове[ред.]
Он довольно бодро вошёл во двор. Надо было подняться в третий этаж. Опять тот же сор, те же скорлупы на винтообразной лестнице, опять двери квартир отворены настежь, опять те же кухни, из которых несёт чад и вонь. Раскольников с тех пор здесь не был. Ноги его немели и подгибались, но шли.
Похолодев и чуть-чуть себя помня, отворил он дверь в контору. На этот раз в ней было очень мало народу. Раскольников прошёл в следующую комнату. Одна какая-то личность из писцов прилаживалась что-то писать у бюро. В углу усаживался ещё один писарь. Раскольников спросил, нет ли никого. Вдруг вскричал знакомый голос. Раскольников задрожал. Перед ним стоял Порох, он вдруг вышел из третьей комнаты.
Илья Петрович был в превосходнейшем и даже капельку в возбуждённом состоянии духа. Он признался, что искренно горевал, что они так тогда разгорячились. Он и жена его уважают литературу. Илья Петрович говорил о шляпах, о родных Раскольникова, о том, что перешёл на другое место. Слова его стучали и сыпались большею частью как пустые звуки. Раскольников глядел вопросительно и не знал, чем это всё кончится.
Илья Петрович продолжал говорить про повивальных бабок, про самоубийства. Вот ещё сегодня утром сообщено о каком-то недавно приехавшем господине, который застрелился на Петербургской. Кто-то из другой комнаты сипло и безучастно ответил: Свидригайлов. Раскольников вздрогнул и вскричал, что знает его.
_-_%D0%A1%D0%B2%D0%B8%D0%B4%D1%80%D0%B8%D0%B3%D0%B0%D0%B9%D0%BB%D0%BE%D0%B2.jpg)
Илья Петрович рассказал, что тот недавно приехал, жены лишился, человек поведения забубенного, и вдруг застрелился, и так скандально, что представить нельзя. Раскольников чувствовал, что на него как бы что-то упало и его придавило. Он побледнел. Илья Петрович даже руку протянул. Раскольников улыбался и вышел. Он качался. Голова его кружилась. Он не чувствовал, стоит ли он на ногах.
Признание Раскольникова[ред.]
Он стал сходить с лестницы, упираясь правою рукой об стену. Он сошёл вниз и вышел во двор. Тут на дворе, недалеко от выхода, стояла бледная, вся помертвевшая, Соня и дико, дико на него посмотрела. Он остановился перед нею. Что-то больное и измученное выразилось в лице её, что-то отчаянное. Она всплеснула руками. Безобразная, потерянная улыбка выдавилась на его устах. Он постоял, усмехнулся и поворотил наверх, опять в контору.
Илья Петрович уселся и рылся в каких-то бумагах. Раскольников с побледневшими губами, с неподвижным взглядом тихо приблизился к нему, подошёл к самому столу, уперся в него рукой, хотел что-то сказать, но не мог; слышались лишь какие-то бессвязные звуки. Илья Петрович весьма неприятно удивился. Принесли воды.
Раскольников отвёл рукой воду и тихо, с расстановками, но внятно проговорил: Это я убил тогда старуху-чиновницу и сестру её Лизавету топором, и ограбил. Илья Петрович раскрыл рот. Со всех сторон сбежались. Раскольников повторил своё показание.
За основу пересказа взято издание романа из 6-го тома полного собрания сочинений Достоевского в 30 томах (Л.: Наука, 1973).