Преступление и наказание (Достоевский)/Часть 4/Глава 5
из цикла «Преступление и наказание. Часть 4»
Очень краткое содержание[ред.]
Петербург, ≈1860-е годы. Раскольников явился к следователю Порфирию Петровичу.
_-_%D0%A0%D0%B0%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%BB%D1%8C%D0%BD%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%B2.jpg)
_-_%D0%9F%D0%BE%D1%80%D1%84%D0%B8%D1%80%D0%B8%D0%B9_%D0%9F%D0%B5%D1%82%D1%80%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87.jpg)
В приёмной его долго не вызывали, и он удивился: если подозревают, почему все равнодушны? Порфирий встретил его приветливо, болтал о пустяках. Раскольников обвинил его в усыплении бдительности.
Порфирий рассуждал, как подозреваемый, оставаясь на свободе, сам себя погубит:
Видали бабочку перед свечкой? Ну, так вот он всё будет... около меня, как около свечки, кружиться; свобода не мила станет... сам себя кругом запутает, как в сетях... и — хлоп! Прямо мне в рот и влетит, я его и проглочу-с...
Раскольников заявил, что Порфирий подозревает его в убийстве старухи и её сестры, стучал кулаком по столу, требовал ареста или освобождения. Порфирий то успокаивал его, то намекал, что знает о ночном визите на квартиру убитой.
Когда Раскольников рванулся к двери, Порфирий предложил взглянуть на «сюрпризик» за запертой дверью, но тут за ней послышался шум — случилось нечто совсем неожиданное.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на разделы — условное.
Прибытие Раскольникова и ожидание в приёмной[ред.]
На следующее утро, ровно в одиннадцать часов, Раскольников пришёл в отделение пристава следственных дел и попросил доложить о себе Порфирию Петровичу. Его удивило, как долго его не принимали — прошло не менее десяти минут. По его расчётам, на него должны были сразу наброситься, но этого не произошло.
Он стоял в приёмной, мимо него ходили люди, которым, по-видимому, не было до него никакого дела. В соседней комнате сидело несколько писцов, и очевидно было, что никто из них даже не имел понятия, кто такой Раскольников. Он беспокойно оглядывался, высматривая, нет ли около него конвойного или таинственного взгляда, назначенного его стеречь, но ничего подобного не было.
Всё твёрже и твёрже укреплялась в нём мысль, что если бы действительно этот загадочный вчерашний человек... всё знал и всё видел, — так разве дали бы ему, Раскольникову, так стоять теперь и спокойно ждать?
Встреча с Порфирием. Начало психологической игры[ред.]
Наконец его позвали к Порфирию Петровичу. Оказалось, что следователь был в кабинете один. Кабинет представлял собой комнату средних размеров с большим письменным столом, диваном, обитым клеёнкой, бюро, шкафом и несколькими стульями — всё казённой мебели из жёлтого дерева. В углу была запертая дверь, за которой, видимо, находились ещё какие-то комнаты.
При входе Раскольникова Порфирий Петрович тотчас притворил дверь, и они остались наедине. Он встретил гостя с весёлым и приветливым видом, но спустя несколько минут Раскольников заметил в нём замешательство, точно его застали на чём-то скрытном. Порфирий начал с извинений за фамильярность и предложил Раскольникову сесть на диванчик.
Раскольников сел, не сводя с него глаз. Он подозрительно отметил про себя, что Порфирий протянул ему обе руки, но ни одной не дал, вовремя отняв их. Оба следили друг за другом, но как только их взгляды встречались, оба с быстротой молнии отводили их.
Раскольников принёс бумагу о часах. Порфирий, как бы спеша куда-то, взял её, просмотрел и подтвердил, что всё в порядке. Потом, через минуту, уже говоря о другом, он взял бумагу со стола и переложил к себе на бюро. Раскольников начал было говорить о своём желании дать показания о знакомстве с убитой, но тут же забеспокоился о том, зачем вставил слово «кажется».
Разговор о следственных приёмах и психологических уловках[ред.]
Он вдруг ощутил, что его мнительность от одного соприкосновения с Порфирием разрослась в чудовищные размеры, и это было страшно опасно: нервы раздражались, волнение увеличивалось. Порфирий бормотал, что время терпит, и похаживал по комнате без всякой цели, то кидаясь к окну, то к бюро, то избегая взгляда Раскольникова, то вдруг останавливаясь и глядя на него в упор.
Порфирий предложил Раскольникову папиросу и начал говорить о своей казённой квартире, о том, что это славная вещь. Он многократно повторял эту фразу, что противоречило серьёзному и загадочному взгляду, который он устремил на гостя. Это ещё более подкипятило злобу Раскольникова.
Раскольников не удержался от насмешливого вызова. Он спросил, не существует ли такой юридический приём для следователей — сначала начинать издалека, с пустячков или с чего-то постороннего, чтобы ободрить или усыпить допрашиваемого, а потом вдруг огорошить его самым роковым вопросом. Порфирий прищурился, подмигнул и залился нервным продолжительным смехом.
Раскольников засмеялся было сам, но когда Порфирий закатился таким смехом, что почти побагровел, отвращение Раскольникова перешло всю осторожность. Он перестал смеяться, нахмурился и долго, ненавистно смотрел на Порфирия. Неосторожность была явная с обеих сторон: Порфирий как будто смеялся в глаза над гостем и очень мало конфузился от этого.
Раскольников понял, что Порфирий и давеча совсем не конфузился, а он сам попался в капкан, что здесь существует что-то, какая-то цель, что всё уже подготовлено и сейчас обнаружится. Он тотчас пошёл прямо к делу, встал с места и взял фуражку. Раскольников решительно заявил, что пришёл для допросов, и если Порфирию надо что-то, пусть спрашивает, а если нет — он уйдёт.
Ему нужно было быть на похоронах раздавленного лошадьми чиновника. Раскольников почти вскрикнул, что ему всё это надоело, что он не дозволит себя мучить, и если Порфирий хочет его спрашивать, то пусть делает это по форме, иначе он не позволит. Порфирий тотчас изменил тон, перестал смеяться и стал хлопотать, усаживая Раскольникова.
Он извинился за свой смех, объяснив, что он нервный человек и смешлив. Порфирий начал рассказывать о себе, что он человек холостой, несветский, законченный, и заметил, что в России два умных человека, не слишком знакомые, но уважающие друг друга, долго не могут найти темы для разговора и конфузятся. Он предложил Раскольникову посидеть минут пять для развлечения и извинился, что всё ходит взад и вперёд — из-за геморроя.
Форма никогда не уйдёт, в этом позвольте мне вас успокоить-с; да и что такое в сущности форма... Формой нельзя на всяком шагу стеснять следователя. Дело следователя ведь это, так сказать, свободное художество, в своём роде-с...
Монолог Порфирия о природе преступника и методах его поимки[ред.]
Порфирий продолжал сыпать то бессмысленно пустыми фразами, то вдруг пропуская загадочные словечки и снова сбиваясь на бессмыслицу. Он почти бегал по комнате, всё быстрее передвигая жирные ножки, смотря в землю и помахивая левой рукой. Раскольников вдруг заметил, что Порфирий раза два останавливался подле запертой двери и как будто прислушивался. «Ждёт он, что ли, чего-нибудь?» — подумал Раскольников.
Порфирий заговорил о юридических приёмах, о том, что они крайне смешны и бесполезны, если формой очень стеснены. Он привёл пример: если он подозревает кого-то в преступлении, зачем ему беспокоить подозреваемого раньше срока? Иного он обязан арестовать поскорее, а другой не такого характера. Если посадить его слишком рано, можно придать ему нравственную опору.
Порфирий объяснял, что улики о двух концах, а он хотел бы представить следствие математически ясно. Если засадить подозреваемого не вовремя, можно отнять у себя средства к дальнейшему его обличению, дать ему определённое положение, психологически определить и успокоить, и он уйдёт в свою скорлупу.
Всякое дело, всякое, хоть, например, преступление, как только оно случится в действительности, тотчас же и обращается в совершенно частный случай-с; да иногда ведь в какой: так-таки ни на что прежнее не похожий-с.
Порфирий продолжал развивать свою мысль: если оставить подозреваемого одного, но чтобы он знал каждый час, что следователь всё знает и денно и нощно следит за ним, и будет он под вечным подозрением и страхом, то закружится, сам придёт и наделает чего-нибудь, что на дважды два походить будет.
Да оставь я иного-то господина совсем одного... но чтоб знал он каждый час... что я всё знаю... так ведь, ей-богу, закружится, право-с, сам придёт да, пожалуй, ещё и наделает чего-нибудь, что уже на дважды два походить будет...
Порфирий говорил о нервах, о желчи, о том, что это при случае своего рода рудник. Он не беспокоился, что подозреваемый ходит по городу несвязанный — тот всё равно его жертвочка и никуда не убежит. За границу не убежит, в глубину отечества тоже — там мужики живут. Главное, он психологически не убежит, по закону природы не убежит.
Раскольников требует прямого ответа. Обострение конфликта[ред.]
Раскольников сидел бледный и неподвижный, с напряжением всматриваясь в лицо Порфирия. «Урок хорош! — думал он, холодея. — Тут цель другая, какая же? Нет у тебя доказательств, и не существует вчерашний человек! А ты просто с толку сбить хочешь, раздражить меня хочешь преждевременно». Он скрепился изо всех сил, приготовляясь к страшной катастрофе.
_-_%D0%A0%D0%B0%D0%B7%D1%83%D0%BC%D0%B8%D1%85%D0%B8%D0%BD.jpg)
Порфирий продолжал говорить о том, что остроумие — великолепная вещь, но натура следователя выручает. Он упомянул, что Разумихин приходил к нему вчера после Раскольникова. Порфирий сказал, что знает о других подвигах Раскольникова — как тот ходил нанимать квартиру под самую ночь, звонил в колокольчик, спрашивал про кровь и сбил с толку работников и дворников.
Упоминание сюрприза за дверью. Неожиданная развязка[ред.]
Раскольников вскочил и потребовал прямого ответа: признаёт ли Порфирий его окончательно свободным от подозрений или нет. Порфирий отвечал весело и лукаво, спрашивая, зачем Раскольникову так много знать. Раскольников схватил фуражку и пошёл к дверям. Порфирий захихикал и остановил его у дверей, спросив, не хочет ли он посмотреть сюрпризик. Он указал на запертую дверь в перегородке.
За основу пересказа взято издание романа из 6-го тома полного собрания сочинений Достоевского в 30 томах (Л.: Наука, 1973).