Преступление и наказание (Достоевский)/Часть 4/Глава 4
из цикла «Преступление и наказание. Часть 4»
Очень краткое содержание[ред.]
Петербург, ≈1860-е годы. Раскольников пришёл к Соне в её убогую комнату.
_-_%D0%A1%D0%BE%D0%BD%D1%8F.jpg)
Он расспрашивал девушку о жизни и безжалостно указывал, что будет с семьёй, если Соня заболеет.
_-_%D0%A0%D0%B0%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%BB%D1%8C%D0%BD%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%B2.jpg)
Соня твердила, что бог не допустит беды, а Раскольников усомнился в существовании бога. Он поклонился ей в ноги, сказав, что кланяется всему человеческому страданию, и попросил прочитать из Евангелия о воскресении Лазаря. Дрожа от волнения, Соня читала, веря, что и он уверует.
Огарок уже давно погасал в кривом подсвечнике, тускло освещая в этой нищенской комнате убийцу и блудницу, странно сошедшихся за чтением вечной книги.
Раскольников объявил, что бросил мать и сестру и что они с Соней идут по одной дороге. Он намекнул, что знает убийцу Лизаветы, и обещал назвать его завтра. После ухода гостя выяснилось, что за стеной разговор подслушал сосед.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Приход Раскольникова к Соне[ред.]
Раскольников отправился прямо к дому на канаве, где жила Соня.
Дом был трёхэтажный, старый и зелёного цвета. Он разыскал дворника и получил от него неопределённые указания, где живёт портной. Отыскав в углу двора вход на узкую и тёмную лестницу, он поднялся во второй этаж и вышел на галерею, обходившую его со стороны двора. Пока он бродил в темноте и недоумении, где бы мог быть вход, вдруг, в трёх шагах от него, отворилась какая-то дверь.
Тревожно спросил женский голос, кто там. Раскольников ответил, что пришёл к ней, и вошёл в крошечную переднюю. На продавленном стуле в искривлённом медном подсвечнике стояла свеча. Соня слабо вскрикнула и стала как вкопанная.
Раскольников, стараясь не глядеть на неё, поскорей прошёл в комнату. Через минуту вошла со свечой и Соня, поставила свечу и стала перед ним, совсем растерявшаяся, вся в невыразимом волнении и, видимо, испуганная его неожиданным посещением. Вдруг краска бросилась в её бледное лицо, и даже слёзы выступили на глазах. Ей было и тошно, и стыдно, и сладко. Раскольников быстро отвернулся и сел на стул к столу. Мельком успел он охватить взглядом комнату.
Разговор о Катерине Ивановне и судьбе детей[ред.]
Это была большая комната, но чрезвычайно низкая, единственная отдававшаяся от хозяев, запертая дверь к которым находилась в стене слева.
Стена с тремя окнами... перерезывала комнату как-то вкось, отчего один угол, ужасно острый, убегал куда-то вглубь... другой же угол был уже слишком безобразно тупой... Бедность была видимая; даже у кровати не было занавесок.
Соня молча смотрела на своего гостя, так внимательно и бесцеремонно осматривавшего её комнату, и даже начала, наконец, дрожать в страхе, точно стояла перед судьёй и решителем своей участи. Раскольников спросил, одиннадцать ли часов. Соня пробормотала, что есть, и заторопилась, как будто в этом был для неё весь исход. Раскольников угрюмо продолжал, что пришёл к ней в последний раз, может быть, не увидит её больше.
Он поднял на неё свой задумчивый взгляд и вдруг заметил, что он сидит, а она всё ещё стоит перед ним. Он проговорил вдруг переменившимся, тихим и ласковым голосом, чтобы она села. Она села. Он приветливо и почти с состраданием посмотрел на неё с минуту. Он взял её руку и заметил, какая она худенькая, какая у неё рука, совсем прозрачная, пальцы как у мертвой. Соня слабо улыбнулась и сказала, что она и всегда такая была.
Раскольников ещё раз огляделся кругом и спросил, снимает ли она комнату у хозяев. Соня отвечала, что да. Он угрюмо заметил, что боялся бы в её комнате по ночам. Соня отвечала, что хозяева очень хорошие и добрые, и вся мебель хозяйская, и дети часто к ней ходят. Раскольников спросил про хозяев, и Соня рассказала, что он заикается и хром, бывший дворовый человек, а жена добрая.
Раскольников сказал, что её отец ему всё тогда рассказал, и про то, как она в шесть часов пошла, а в девятом назад пришла, и про то, как Катерина Ивановна у её постели на коленях стояла.
_-_%D0%9A%D0%B0%D1%82%D0%B5%D1%80%D0%B8%D0%BD%D0%B0_%D0%98%D0%B2%D0%B0%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%BD%D0%B0.jpg)
Соня смутилась. Раскольников спросил, гуляла ли она. Соня отрывисто прошептала, опять смутившись и потупившись, что да. Раскольников спросил, не била ли её Катерина Ивановна у отца. Соня с каким-то даже испугом посмотрела на него и сказала, что нет. Раскольников спросил, любит ли она её. Соня жалобно и с страданием протянула, сложив вдруг руки, что как же.
Она справедливости ищет... Она чистая. Она так верит, что во всём справедливость должна быть... И хоть мучайте её, а она несправедливого не сделает. Она сама не замечает, как это всё нельзя, чтобы справедливо было...
Раскольников спросил, что с ней будет. Соня грустно произнесла, что не знает. Раскольников спросил, останутся ли они на той квартире. Соня ответила, что не знает, они на той квартире должны, только хозяйка говорила, что отказать хочет, а Катерина Ивановна говорит, что и сама ни минуты не останется. Раскольников спросил, с чего ж это она так храбрится, на неё ли надеется.
Соня вдруг опять взволновалась и даже раздражилась, точь-в-точь как если бы рассердилась канарейка или какая другая маленькая птичка. Она говорила, что они одно, заодно живут, и как же ей быть. Соня рассказала, сколько Катерина Ивановна сегодня плакала, что у неё ум мешается, то тревожится, как маленькая, о том, чтобы завтра всё прилично было, то руки ломает, кровью харкает, плачет, вдруг стучать начнёт головой об стену, как в отчаянии.
Вера Сони и разговор о боге[ред.]
Раскольников сказал с горькою усмешкой, что понятно после того, что она так живёт. Соня вскинулась опять и спросила, разве ему не жалко. Она говорила, что он последнее сам отдал, ещё ничего не видя, а если бы всё видел. Соня даже руки ломала говоря, от боли воспоминания. Раскольников спросил, это она-то жестокая. Соня продолжала плача, что пришла тогда, а покойник и говорит, прочти мне, у меня голова что-то болит.
_-_%D0%9C%D0%B0%D1%80%D0%BC%D0%B5%D0%BB%D0%B0%D0%B4%D0%BE%D0%B2.jpg)
Соня рассказала, что зашла к ним, главное чтоб воротнички показать Катерине Ивановне, которые ей принесла торговка, хорошенькие, новенькие и с узором. А Катерине Ивановне очень понравились, она надела и в зеркало посмотрела на себя, и очень ей понравились, попросила подарить их. А куда ей надевать, так прежнее, счастливое время только вспомнилось. А Соня и отдать пожалела. И так ей тяжело-тяжело стало, что она отказала.
_-_%D0%9B%D0%B8%D0%B7%D0%B0%D0%B2%D0%B5%D1%82%D0%B0_%D0%98%D0%B2%D0%B0%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%BD%D0%B0.jpg)
Раскольников спросил, знала ли она Лизавету торговку. Соня с некоторым удивлением переспросила, а он разве знал. Раскольников, помолчав и не ответив на вопрос, сказал, что Катерина Ивановна в чахотке, в злой, она скоро умрёт. Соня бессознательным жестом схватила его за обе руки, как бы упрашивая, чтобы нет. Раскольников сказал, что ведь это ж лучше, коль умрёт. Соня испуганно и безотчётно повторяла, что нет, не лучше, совсем не лучше.
Раскольников безжалостно настаивал, спрашивая, что будет, коль она сама заболеет. Соня вскрикнула, что этого не может быть, и лицо её искривилось страшным испугом. Раскольников продолжал с жёсткой усмешкой, что не застрахована же она, тогда что с ними станется, на улицу всею гурьбой пойдут.
— Нет! нет! Не может быть, нет! — как отчаянная, громко вскрикнула Соня... — Бог, бог такого ужаса не допустит!.. — Других допускает же. — Нет, нет! Её бог защитит, бог!.. — повторяла она, не помня себя.
Чтение евангельской истории о воскресении Лазаря[ред.]
Раскольников встал и начал ходить по комнате. Прошло с минуту. Соня стояла, опустив руки и голову, в страшной тоске. Раскольников спросил, останавливаясь перед ней, нельзя ли копить, на чёрный день откладывать. Соня прошептала, что нет. Раскольников спросил, пробовала ли. Соня ответила, что пробовала. Раскольников спросил, и сорвалось. Он опять пошёл по комнате. Ещё прошло с минуту. Раскольников спросил, не каждый ли день получает. Соня больше прежнего смутилась, и краска ударила ей опять в лицо. Она прошептала с мучительным усилием, что нет.
Раскольников сказал вдруг, что с младшей дочерью, наверно, то же самое будет. Соня как отчаянная, громко вскрикнула, что нет, не может быть, бог такого ужаса не допустит. Раскольников ответил с каким-то даже злорадством, что других допускает же, засмеялся и посмотрел на неё. Лицо Сони вдруг страшно изменилось, по нём пробежали судороги. С невыразимым укором взглянула она на него, хотела было что-то сказать, но ничего не могла выговорить и только вдруг горько-горько зарыдала, закрыв руками лицо.
Раскольников проговорил после некоторого молчания, что у Катерины Ивановны ум мешается, у неё самой ум мешается. Прошло минут пять. Он всё ходил взад и вперёд, молча и не взглядывая на неё. Наконец подошёл к ней, глаза его сверкали. Он взял её обеими руками за плечи и прямо посмотрел в её плачущее лицо. Взгляд его был сухой, воспалённый, острый, губы его сильно вздрагивали.
Вдруг он весь быстро наклонился и, припав к полу, поцеловал её ногу... — Я не тебе поклонился, я всему страданию человеческому поклонился, — как-то дико произнёс он и отошел к окну.
Соня в ужасе от него отшатнулась, как от сумасшедшего. И действительно, он смотрел как совсем сумасшедший. Она пробормотала, побледнев, что он, что он это, передо мной. Он тотчас же встал и сказал, что не ей поклонился, а всему страданию человеческому поклонился. Раскольников прибавил, воротившись к ней через минуту, что давеча сказал одному обидчику, что он не стоит одного её мизинца, и что сестре сделал сегодня честь, посадив её рядом с ней.
Соня испуганно вскрикнула, что он это им сказал, и при ней, сидеть со мной, честь, да ведь она бесчестная, великая, великая грешница. Раскольников сказал, что не за бесчестие и грех он сказал это про неё, а за великое страдание её. А что она великая грешница, то это так, а пуще всего, тем она грешница, что понапрасну умертвила и предала себя.
Раскольников спросил наконец, почти в исступлении, как этакой позор и такая низость в ней рядом с другими противоположными и святыми чувствами совмещаются. Ведь справедливее, тысячу раз справедливее и разумнее было бы прямо головой в воду и разом покончить. Соня слабо спросила, страдальчески взглянув на него, но вместе с тем как бы вовсе и не удивившись его предложению, а с ними-то что будет.
Раскольников странно посмотрел на неё. Он всё прочёл в одном её взгляде. Стало быть, действительно у неё самой была уже эта мысль. Может быть, много раз и серьёзно обдумывала она в отчаянии, как бы разом покончить, и до того серьёзно, что теперь почти и не удивилась предложению его. Даже жестокости слов его не заметила. Но он понял вполне, до какой чудовищной боли истерзала её, и уже давно, мысль о бесчестном и позорном её положении.
Раскольников начал пристальнее всматриваться в неё и спросил, очень ли она молится богу. Соня молчала, он стоял подле неё и ждал ответа. Она быстро, энергически прошептала, мельком вскинув на него вдруг засверкавшими глазами, и крепко стиснула рукой его руку, что ж бы она без бога была. Раскольников спросил, выпытывая дальше, а что ей бог за это делает. Соня долго молчала, как бы не могла отвечать. Слабенькая грудь её вся колыхалась от волнения. Она вскрикнула вдруг, строго и гневно смотря на него, чтобы он молчал, не спрашивал, он не стоит. Затем быстро прошептала, опять потупившись, что всё делает.
С новым, странным, почти болезненным, чувством всматривался он в это бледное, худое и неправильное угловатое личико, в эти кроткие голубые глаза, могущие сверкать таким огнём, таким суровым энергическим чувством, в это маленькое тело, ещё дрожавшее от негодования и гнева, и всё это казалось ему более и более странным, почти невозможным. На комоде лежала какая-то книга. Он каждый раз, проходя взад и вперёд, замечал её, теперь же взял и посмотрел. Это был Новый завет в русском переводе. Книга была старая, подержанная, в кожаном переплёте.
Раскольников крикнул ей через комнату, откуда это. Она стояла всё на том же месте, в трёх шагах от стола. Соня ответила, будто нехотя и не взглядывая на него, что ей принесли. Раскольников спросил, кто принёс. Соня ответила, что Лизавета принесла, она просила. Раскольников перенёс книгу к свече и стал перелистывать. Он спросил вдруг, где тут про Лазаря. Соня упорно глядела в землю и не отвечала. Она стояла немного боком к столу. Раскольников велел ей отыскать про воскресение Лазаря. Соня искоса глянула на него и сурово прошептала, что не там смотрит, в четвёртом евангелии.
Раскольников сказал, чтобы она нашла и прочла ему, сел, облокотился на стол, подпёр рукой голову и угрюмо уставился в сторону, приготовившись слушать. Соня нерешительно ступила к столу, недоверчиво выслушав странное желание Раскольникова. Впрочем, взяла книгу. Она спросила, глянув на него через стол, исподлобья, разве он не читал. Голос её становился всё суровее и суровее. Раскольников ответил, что давно, когда учился, велел читать. Соня спросила, а в церкви не слыхал. Раскольников усмехнулся и ответил, что не ходит, а она часто ходит. Соня прошептала, что нет.
Раскольников понимал, и отца, стало быть, завтра не пойдёшь хоронить. Соня ответила, что пойдёт, и на прошлой неделе была, панихиду служила. Раскольников спросил, по ком. Соня ответила, что по Лизавете, её топором убили. Нервы его раздражались всё более и более. Голова начала кружиться. Раскольников спросил, с Лизаветой дружна ли она была. Соня ответила, что да, она была справедливая, она приходила редко, нельзя было, они с ней читали и говорили, она бога узрит.
Странно звучали для него эти книжные слова, и опять новость: какие-то таинственные сходки с Лизаветой, и обе — юродивые. Раскольников воскликнул вдруг настойчиво и раздражительно, чтобы она читала. Соня всё колебалась. Сердце её стучало. Не смела как-то она ему читать. Почти с мучением смотрел он на несчастную помешанную. Соня прошептала тихо и как-то задыхаясь, зачем ему, ведь он не верует. Раскольников настаивал, чтобы она читала, он так хочет, читала же Лизавете.
Соня развернула книгу и отыскала место. Руки её дрожали, голосу не хватало. Два раза начинала она, и всё не выговаривалось первого слога. Она произнесла наконец, с усилием, но вдруг, с третьего слова, голос зазвенел и порвался, как слишком натянутая струна. Дух пересекло, и в груди стеснилось.
Раскольников понимал отчасти, почему Соня не решалась ему читать, и чем более понимал это, тем как бы грубее и раздражительнее настаивал на чтении. Он слишком хорошо понимал, как тяжело было ей теперь выдавать и обличать всё своё. Он понял, что чувства эти действительно как бы составляли настоящую и уже давнишнюю, может быть, тайну её, может быть ещё с самого отрочества, ещё в семье, подле несчастного отца и сумасшедшей от горя мачехи среди голодных детей, безобразных криков и попрёков.
Но в то же время он узнал теперь, и узнал наверно, что хоть и тосковала она и боялась чего-то ужасно, принимаясь теперь читать, но что вместе с тем ей мучительно самой хотелось прочесть, несмотря на всю тоску и на все опасения, и именно ему, чтоб он слышал, и непременно теперь — что бы там ни вышло потом. Он прочёл это в её глазах, понял из её восторженного волнения. Она пересилила себя, подавила горловую спазму, пресекшую в начале стиха её голос, и продолжала чтение одиннадцатой главы Евангелия Иоаннова.
Так дочла она до девятнадцатого стиха. Она остановилась опять, стыдливо предчувствуя, что дрогнет и порвётся опять её голос. Она была остановилась, быстро подняла было на него глаза, но поскорей пересилила себя и стала читать далее. Раскольников сидел и слушал неподвижно, не оборачиваясь, облокотясь на стол и смотря в сторону. Дочли до тридцать второго стиха.
Раскольников обернулся к ней и с волнением смотрел на неё: да, так и есть! Она уже вся дрожала в действительной, настоящей лихорадке. Он ожидал этого. Она приближалась к слову о величайшем и неслыханном чуде, и чувство великого торжества охватило её. Голос её стал звонок, как металл; торжество и радость звучали в нём и крепили его. Строчки мешались перед ней, потому что в глазах темнело, но она знала наизусть, что читала.
Иисус сказал ей: Я есмь воскресение и жизнь; верующий в меня, если и умрёт, оживёт. И всякий живущий и верующий в меня не умрёт вовек... Так, господи! Я верую, что ты Христос, сын божий, грядущий в мир.
При последнем стихе она, понизив голос, горячо и страстно передала сомнение, укор и хулу неверующих, слепых иудеев, которые сейчас, через минуту, как громом поражённые, падут, зарыдают и уверуют. И он, он — тоже ослеплённый и неверующий, — он тоже сейчас услышит, он тоже уверует, да, да, сейчас же, теперь же, — мечталось ей, и она дрожала от радостного ожидания.
Она энергично ударила на слово четыре. Далее она не читала и не могла читать, закрыла книгу и быстро встала со стула. Она отрывисто и сурово прошептала, что всё об воскресении Лазаря, и стала неподвижно, отвернувшись в сторону, не смея и как бы стыдясь поднять на него глаза. Лихорадочная дрожь её ещё продолжалась. Огарок уже давно погасал в кривом подсвечнике, тускло освещая в этой нищенской комнате убийцу и блудницу, странно сошедшихся за чтением вечной книги. Прошло минут пять или более.
Загадочные признания Раскольникова[ред.]
Раскольников громко и нахмурившись проговорил вдруг, встал и подошёл к Соне, что пришёл о деле говорить. Та молча подняла на него глаза. Взгляд его был особенно суров, и какая-то дикая решимость выражалась в нём. Он сказал, что сегодня родных бросил, мать и сестру, не пойдёт к ним теперь, там всё разорвал. Соня как ошеломлённая спросила, зачем. Давешняя встреча с его матерью и сестрой оставила в ней необыкновенное впечатление, хотя и самой ей неясное. Известие о разрыве выслушала она почти с ужасом.
Раскольников прибавил, что у него теперь одна она, пойдём вместе, он пришёл к ней, они вместе прокляты, вместе и пойдут. Глаза его сверкали. Соня в страхе спросила, куда идти, и невольно отступила назад. Раскольников ответил, что почему ж он знает, знает только, что по одной дороге, наверно знает, и только, одна цель. Она смотрела на него, и ничего не понимала. Она понимала только, что он ужасно, бесконечно несчастен.
Раскольников продолжал, что никто ничего не поймёт из них, если она будет говорить им, а он понял, она ему нужна, потому он к ней и пришёл. Соня прошептала, что не понимает. Раскольников сказал, что потом поймёт.
Разве ты не то же сделала? Ты тоже переступила... смогла переступить. Ты на себя руки наложила, ты загубила жизнь... свою (это всё равно!). Ты могла бы жить духом и разумом, а кончишь на Сенной...
Раскольников сказал, что она выдержать не может, и если останется одна, сойдёт с ума, как и он, она уж и теперь как помешанная, стало быть, им вместе идти, по одной дороге, пойдём. Соня проговорила, странно и мятежно взволнованная его словами, зачем, зачем он это. Раскольников ответил, что зачем, потому что так нельзя оставаться — вот зачем, надо же, наконец, рассудить серьёзно и прямо, а не по-детски плакать и кричать, что бог не допустит.
Раскольников спросил, что будет, если в самом деле её завтра в больницу свезут, та не в уме и чахоточная, умрёт скоро, а дети, разве младшая дочь не погибнет, неужели не видала она здесь детей, по углам, которых матери милостыню высылают просить. Он узнавал, где живут эти матери и в какой обстановке. Там детям нельзя оставаться детьми. Там семилетний развратен и вор. А ведь дети — образ Христов, сих есть царствие божие, он велел их чтить и любить, они будущее человечество.
Соня истерически плача и ломая руки повторяла, что же, что же делать. Раскольников ответил, что делать, сломать, что надо, раз навсегда, да и только, и страдание взять на себя, что, не понимает, после поймёт.
Сломать, что надо, раз навсегда... и страдание взять на себя!.. Свободу и власть, а главное власть! Над всею дрожащею тварью и над всем муравейником!.. Вот цель! Помни это! Это моё тебе напутствие!
Раскольников сказал, что может, он с ней в последний раз говорит, если не приду завтра, услышишь про всё сама, и тогда припомни эти теперешние слова, и когда-нибудь, потом, через годы, с жизнию, может, и поймёшь, что они значили. Если же приду завтра, то скажу тебе, кто убил Лизавету, прощай. Соня вся вздрогнула от испуга и спросила, леденея от ужаса и дико смотря на него, да разве он знает, кто убил. Раскольников ответил, что знает и скажу, тебе, одной тебе, я тебя выбрал.
Раскольников сказал, что не прощения приду просить к ней, он просто скажет, он её давно выбрал, чтоб это сказать ей, ещё тогда, когда отец про неё говорил и когда Лизавета была жива, он это подумал, прощай, руки не давай, завтра. Он вышел. Соня смотрела на него как на помешанного, но она и сама была как безумная и чувствовала это. Голова у неё кружилась.
Лихорадочная ночь Сони и подслушивающий Свидригайлов[ред.]
Соня думала, господи, как он знает, кто убил Лизавету, что значили эти слова, страшно это, но в то же время мысль не приходила ей в голову, никак, никак, о, он должен быть ужасно несчастен, он бросил мать и сестру, зачем, что было, и что у него в намерениях, что это он ей говорил, он ей поцеловал ногу и говорил, говорил, да, он ясно это сказал, что без неё уже жить не может, о господи.
В лихорадке и в бреду провела всю ночь Соня. Она вскакивала иногда, плакала, руки ломала, то забывалась опять лихорадочным сном, и ей снились младшая дочь Катерины Ивановны, Катерина Ивановна, Лизавета, чтение Евангелия и он, он, с его бледным лицом, с горящими глазами, он целует ей ноги, плачет, о господи.
За дверью справа, за тою самою дверью, которая отделяла квартиру Сони от квартиры соседки, была комната промежуточная, давно уже пустая, принадлежавшая к квартире соседки и отдававшаяся от неё внаём, о чём и выставлены были ярлычки на воротах и наклеены бумажечки на стёклах окон, выходивших на канаву.
Соня издавна привыкла считать эту комнату необитаемою. А между тем, всё это время, у двери в пустой комнате простоял один человек и, притаившись, подслушивал.
_-_%D0%A1%D0%B2%D0%B8%D0%B4%D1%80%D0%B8%D0%B3%D0%B0%D0%B9%D0%BB%D0%BE%D0%B2.jpg)
Когда Раскольников вышел, он постоял, подумал, сходил на цыпочках в свою комнату, смежную с пустою комнатой, достал стул и неслышно принёс его к самым дверям, ведущим в комнату Сони. Разговор показался ему занимательным и знаменательным, и очень, очень понравился, — до того понравился, что он и стул перенёс, чтобы на будущее время, хоть завтра например, не подвергаться опять неприятности простоять целый час на ногах, а устроиться покомфортнее, чтоб уж во всех отношениях получить полное удовольствие.
За основу пересказа взято издание романа из 6-го тома полного собрания сочинений Достоевского в 30 томах (Л.: Наука, 1973).