Преступление и наказание (Достоевский)/Часть 3/Глава 5
из цикла «Преступление и наказание. Часть 3»
Очень краткое содержание[ред.]
Петербург, ≈1865 год. Раскольников с Разумихиным пришёл к следователю Порфирию Петровичу заявить о вещах, заложенных у убитой старухи.
_-_%D0%A0%D0%B0%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%BB%D1%8C%D0%BD%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%B2.jpg)
_-_%D0%A0%D0%B0%D0%B7%D1%83%D0%BC%D0%B8%D1%85%D0%B8%D0%BD.jpg)
Следователь принял их любезно, но уже поджидал визита. В кабинете оказался письмоводитель из полиции, что вызвало тревогу.
_-_%D0%9F%D0%BE%D1%80%D1%84%D0%B8%D1%80%D0%B8%D0%B9_%D0%9F%D0%B5%D1%82%D1%80%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87.jpg)
Разговор перешёл на статью Раскольникова. В ней люди делились на «обыкновенных» и «необыкновенных», имевших право преступать закон:
Но если ему надо, для своей идеи, перешагнуть хотя бы и через труп, через кровь, то он внутри себя, по совести, может... дать себе разрешение перешагнуть через кровь, — смотря, впрочем, по идее и по размерам её...
Порфирий спрашивал, считает ли Раскольников себя «необыкновенным» и мог бы ли сам убить и ограбить. Под конец следователь спросил о малярах в доме убитой, но Раскольников разгадал ловушку. Оба вышли на улицу мрачные.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на сцены — условное.
Неловкое появление в доме Порфирия[ред.]
Раскольников и Разумихин пришли в квартиру следователя Порфирия Петровича. Разумихин вошёл первым, едва сдерживая смех. За ним появился Раскольников, который ещё не был представлен хозяину. Он поклонился стоявшему посреди комнаты следователю и протянул ему руку, с видимым усилием подавляя веселье.
Едва Раскольников успел принять серьёзный вид и что-то пробормотать, как невольно взглянул на Разумихина и не смог выдержать — подавленный смех прорвался тем неудержимее, чем сильнее он до сих пор сдерживался. Разумихин принимал этот смех с необыкновенной свирепостью, что придавало сцене вид искренней веселости и натуральности.
Разумихин махнул рукой и случайно ударил ею об маленький круглый столик, на котором стоял допитый стакан чаю. Всё полетело и зазвенело. Порфирий Петрович весело закричал, что зачем же стулья ломать, казне ведь убыток.
Раскольников досмеивался, забыв свою руку в руке хозяина, но, зная меру, выжидал мгновения поскорее и натуральнее закончить. Разумихин, окончательно сконфуженный падением столика и разбившимся стаканом, мрачно поглядел на осколки, плюнул и круто повернул к окну. В углу на стуле сидел письмоводитель, привставший при входе гостей.
Он стоял в ожидании, раздвинув в улыбку рот, но с недоумением и даже как будто с недоверчивостью смотря на всю сцену, а на Раскольникова даже с каким-то замешательством. Неожиданное присутствие этого человека неприятно поразило Раскольникова.
Разговор о заложенных вещах[ред.]
Раскольников начал усиленно конфузиться и представился. Порфирий Петрович кивнул на Разумихина, спросив, что же он и здороваться не хочет. Разумихин объяснил, что сказал другу только дорогой, что он на Ромео похож, и доказал это, а больше ничего не было. Разумихин отозвался, назвав его свиньёй.
Порфирий рассмеялся, заметив, что значит, очень серьёзные причины имел, чтобы за одно словечко так рассердиться. Разумихин вдруг, рассмеявшись сам, с повеселевшим лицом, как ни в чём не бывало, подошёл к Порфирию Петровичу и объявил, что его приятель наслышан и познакомиться пожелал, а во-вторых, дельце малое до него имеет.
Разумихин удивился, обнаружив Заметова, и спросил, давно ли они знакомы. Заметов развязно ответил, что вчера у него же познакомились. Раскольников тревожно подумал об этом. Разумихин продолжил, что на прошлой неделе Раскольников ужасно просил его отрекомендовать Порфирию, а они и без него снюхались.
Порфирий Петрович был по-домашнему, в халате, в весьма чистом белье и в стоптанных туфлях. Это был человек лет тридцати пяти, росту пониже среднего, полный и даже с брюшком, выбритый, без усов и без бакенбард. Пухлое, круглое и немного курносое лицо его было цвета больного, тёмно-жёлтого, но довольно бодрое и даже насмешливое.
Порфирий Петрович, как только услышал, что гость имеет до него дельце, тотчас же попросил его сесть на диван, сам уселся на другом конце и уставился в гостя с усиленным и слишком серьёзным вниманием. Раскольников в коротких и связных словах, ясно и точно изъяснил своё дело и собой остался доволен так, что даже успел довольно хорошо осмотреть Порфирия.
Порфирий с самым деловым видом ответил, что ему следует подать объявление в полицию о том, что, известившись о таком-то происшествии, то есть об этом убийстве, он просит уведомить следователя, что такие-то вещи принадлежат ему и что он желает их выкупить. Раскольников как можно больше постарался законфузиться и объяснил, что не совсем при деньгах и даже такой мелочи не может.
Порфирий Петрович холодно принял разъяснение о финансах и сказал, что можно написать прямо к нему. Раскольников поспешил перебить, интересуясь финансовой частью дела, — это ведь на простой бумаге? Порфирий вдруг как-то явно насмешливо посмотрел на него, прищурившись и как бы подмигнув. Раскольникову показалось, что он ему подмигнул, чёрт знает для чего.
Статья о преступлении: теория обыкновенных и необыкновенных людей[ред.]
Раскольников продолжил, что вещи его стоят всего пять рублей, но они ему особенно дороги, как память тех, от кого достались, и он, как узнал, очень испугался. Разумихин ввернул с видимым намерением, что то-то он так вспорхнул вчера, когда тот сболтнул врачу, что Порфирий закладчиков опрашивает. Раскольников не вытерпел и злобно сверкнул на него загоревшимися гневом чёрными глазами.
Раскольников обратился к Разумихину с ловко выделанным раздражением, сказав, что тот, кажется, над ним подсмеивается. Он согласен, что, может быть, слишком заботится об этакой дряни, но нельзя же считать его за это ни эгоистом, ни жадным. Он повернулся к Порфирию и объяснил, что серебряные часы — единственная вещь, что после отца осталась, и если бы мать узнала, что эти часы пропали, то была бы в отчаянии.
_-_%D0%9F%D1%83%D0%BB%D1%8C%D1%85%D0%B5%D1%80%D0%B8%D1%8F_%D0%90%D0%BB%D0%B5%D0%BA%D1%81%D0%B0%D0%BD%D0%B4%D1%80%D0%BE%D0%B2%D0%BD%D0%B0.jpg)
Порфирий осведомился, когда к нему приехала матушка. Раскольников ответил, что вчера вечером. Порфирий помолчал, как бы соображая, и спокойно продолжил, что вещи его ни в каком случае не могли пропасть, ведь он уже давно его здесь поджидал. Раскольников вздрогнул, но Порфирий как будто и не глядел, всё ещё озабоченный папироской Разумихина.
Разумихин крикнул, что разве Порфирий знал, что Раскольников там закладывал. Порфирий Петрович прямо обратился к Раскольникову и объяснил, что его обе вещи, кольцо и часы, были у старухи-процентщицы под одну бумажку завернуты, и на бумажке его имя карандашом чётко обозначено, равно как и число месяца, когда она их от него получила.
_-_%D0%90%D0%BB%D1%91%D0%BD%D0%B0_%D0%98%D0%B2%D0%B0%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%BD%D0%B0.jpg)
Раскольников неловко усмехнулся, стараясь смотреть ему прямо в глаза, но не смог утерпеть и вдруг прибавил, что потому так заметил, что, вероятно, очень много было закладчиков, так что трудно было бы их всех помнить, а Порфирий, напротив, так отчётливо всех их помнит. Порфирий ответил с чуть приметным оттенком насмешливости, что почти все закладчики теперь уж известны, так что Раскольников только один и не изволил пожаловать.
Раскольников сказал, что не совсем был здоров. Порфирий заметил, что слышал даже, что уж очень был чем-то расстроен, и что он и теперь как будто бледен. Раскольников грубо и злобно отрезал, что совсем не бледен, напротив, совсем здоров, вдруг переменяя тон. Злоба в нём накипала, и он не мог подавить её.
Разумихин подхватил, что до вчерашнего дня Раскольников чуть не без памяти бредил, а чуть только они отвернулись — оделся и удрал потихоньку и куролесил где-то чуть не до полночи, и это в совершеннейшем бреду. Порфирий с каким-то бабьим жестом покачал головою, спросив, неужели в совершеннейшем бреду.
Раскольников обратился к Порфирию с нахально-вызывающею усмешкой и сказал, что надоели они ему очень вчера, и он убежал от них квартиру нанять, чтоб они его не сыскали, и денег кучу с собой захватил. Он спросил у Заметова, умён он был вчера али в бреду. Заметов сухо заявил, что, по его мнению, Раскольников говорил весьма разумно и даже хитро, только раздражителен был уж слишком.
Порфирий Петрович ввернул, что полицейский чиновник сказывал ему, что встретил Раскольникова вчера, уж очень поздно, в квартире одного, раздавленного лошадьми, чиновника. Разумихин подхватил, что не сумасшедший ли был он у чиновника — последние деньги на похороны вдове отдал, все двадцать пять так и отвалил.
Раскольников со вздрагивающими губами обратился к Порфирию, извиняясь, что они его пустяшным таким перебором полчаса беспокоят. Порфирий ответил, что напротив, как он его интересует, любопытно и смотреть, и слушать, и он так рад, что тот изволил, наконец, пожаловать. Разумихин вскричал, что горло пересохло, и попросил чаю. Порфирий Петрович вышел приказать чаю.
Психологический поединок с Порфирием[ред.]
Мысли крутились как вихрь в голове Раскольникова. Он был ужасно раздражён.
Главное, даже и не скрываются... Стало быть, уж и скрывать не хотят, что следят за мной, как стая собак! Так откровенно в рожу и плюют! ... Ну, бейте прямо, а не играйте, как кошка с мышью.
Раскольников думал, что, может быть, это всё ему только кажется, что это мираж, и он во всём ошибается, по неопытности злится, подлой роли своей не выдерживает. Может быть, это всё без намерения, все слова их обыкновенные, но что-то в них есть. Он вспомнил, что Порфирий сказал прямо «у неё», и спросил себя, почему Заметов прибавил, что он хитро говорил.
Порфирий Петрович мигом воротился и вдруг как-то повеселел. Он начал совсем другим тоном, смеясь, обращаясь к Разумихину, что у него со вчерашнего голова болит, да и весь он как-то развинтился. Он спросил, интересно ли было, и напомнил, что вчера они на самом интересном пункте съехали на вековечные вопросы, на воздусех парили.
Разумихин начал горячо рассказывать о вчерашнем споре. Он объяснил, что началось с воззрения социалистов: преступление есть протест против ненормальности социального устройства — и только, и ничего больше, и никаких причин больше не допускается.
Натура не берётся в расчёт... Оттого так и не любят живого процесса жизни: не надо живой души! Живая душа жизни потребует, живая душа не послушается механики, живая душа подозрительна, живая душа ретроградна!
Разумихин продолжал с жаром, что у них не человечество, развившись историческим, живым путём до конца, само собою обратится наконец в нормальное общество, а, напротив, социальная система, выйдя из какой-нибудь математической головы, тотчас же и устроит всё человечество и в один миг сделает его праведным и безгрешным, раньше всякого живого процесса.
Порфирий смеялся и говорил, что Разумихин врёт, что среда многое в преступлении значит. Разумихин чуть в бешенство не пришёл и вскричал, что всё это Порфирий притворяется, что он это всё нарочно, чтобы всех одурачить. Он заметил, что Порфирий по две недели таким образом выдерживает, прошлого года уверил их для чего-то, что в монахи идёт, два месяца стоял на своём.
Порфирий сказал, что по поводу всех этих вопросов ему вспомнилась одна статья Раскольникова — «О преступлении», которую он два месяца назад имел удовольствие в «Периодической речи» прочесть. Раскольников с удивлением спросил, его статья? Он действительно написал полгода назад, когда из университета вышел, одну статью, но снёс её тогда в газету «Еженедельная речь», а не в «Периодическую».
Порфирий объяснил, что, переставая существовать, «Еженедельная речь» соединилась с «Периодическою речью», а потому и статейка его, два месяца назад, явилась в «Периодической речи». Раскольников действительно ничего не знал. Разумихин вскричал, что и он тоже не знал, и сегодня же в читальню забежит и номер спросит.
Порфирий сказал, что в статье Раскольников рассматривал психологическое состояние преступника в продолжение всего хода преступления и настаивал, что акт исполнения преступления сопровождается всегда болезнию. Но его заинтересовала некоторая мысль, пропущенная в конце статьи, которую Раскольников проводит только намёком, неясно — проводится некоторый намёк на то, что существуют на свете будто бы некоторые такие лица, которые могут совершать всякие бесчинства и преступления, и что для них будто бы и закон не писан.
Разумихин с каким-то даже испугом осведомился, что такое, право на преступление, но ведь не потому, что «заела среда»? Порфирий ответил, что нет, не совсем потому, и объяснил:
Обыкновенные должны жить в послушании и не имеют права переступать закона, потому что они... обыкновенные. А необыкновенные имеют право делать всякие преступления... собственно потому, что они необыкновенные.
Раскольников усмехнулся. Он разом понял, в чём дело и на что его хотят натолкнуть; он помнил свою статью и решился принять вызов.
Уход от следователя[ред.]
Раскольников начал просто и скромно объяснять свою статью. Он признал, что Порфирий почти верно её изложил, даже совершенно верно. Разница единственно в том, что он вовсе не настаивал, чтобы необыкновенные люди непременно должны и обязаны были творить всегда всякие бесчинства.
Я просто-запросто намекнул, что «необыкновенный» человек имеет право... разрешить своей совести перешагнуть... через иные препятствия, и единственно в том только случае, если исполнение его идеи... того потребует.
Раскольников объяснил, что если бы открытия Ньютона никоим образом не могли бы стать известными людям иначе как с пожертвованием жизни одного, десяти, ста человек, то Ньютон имел бы право устранить этих десять или сто человек, чтобы сделать известными свои открытия всему человечеству. Он развивал в своей статье, что все законодатели и установители человечества были преступники, уже тем одним, что, давая новый закон, тем самым нарушали древний.
Он вывел, что и все, не то что великие, но и чуть-чуть из колеи выходящие люди, то есть чуть-чуть даже способные сказать что-нибудь новенькое, должны, по природе своей, быть непременно преступниками — более или менее, разумеется.
Она именно состоит в том, что люди... разделяются вообще на два разряда: на низший... на материал... и собственно на людей, то есть имеющих дар или талант сказать в среде своей новое слово.
Раскольников продолжил, что первый разряд, то есть материал, люди по натуре своей консервативные, чинные, живут в послушании и любят быть послушными. Второй разряд, все преступают закон, разрушители или склонны к тому. Если ему надо, для своей идеи, перешагнуть хотя бы и через труп, через кровь, то он внутри себя, по совести, может дать себе разрешение перешагнуть через кровь.
За основу пересказа взято издание романа из 6-го тома полного собрания сочинений Достоевского в 30 томах (Л.: Наука, 1973).