Преступление и наказание (Достоевский)/Часть 2/Глава 6
из цикла «Преступление и наказание. Часть 2»
Очень краткое содержание[ред.]
Петербург, ≈1865 год. Раскольников тайком выбрался из дома и бродил по городу.
_-_%D0%A0%D0%B0%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%BB%D1%8C%D0%BD%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%B2.jpg)
По дороге вспомнил мысль приговорённого к смерти:
...оставаться так, стоя на аршине пространства, всю жизнь... вечность, — то лучше так жить, чем сейчас умирать! Только бы жить, жить и жить! Как бы ни жить — только жить!.. Экая правда! Господи, какая правда! Подлец человек!
В трактире нашёл в газете статью об убийстве и встретил Заметова.
В провокационном разговоре Раскольников почти признался в преступлении, но обратил всё в шутку. Выйдя, столкнулся с Разумихиным,
_-_%D0%A0%D0%B0%D0%B7%D1%83%D0%BC%D0%B8%D1%85%D0%B8%D0%BD.jpg)
но отверг его заботу. На мосту увидел попытку самоубийства. Пришёл в квартиру убитой, звонил в колокольчик. Дворник выгнал его. Раскольников решил идти в контору.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Тайный уход и блуждания по городу[ред.]
Как только Настасья вышла из комнаты, Раскольников встал с постели, заложил крючком дверь и начал одеваться. Он развязал узел с платьем, который принёс ему Разумихин, и стал надевать новую одежду. Странное спокойствие охватило его — исчезли и полоумный бред, и панический страх последних дней. Движения его были точны и ясны, в них проглядывало твёрдое намерение.
Он бормотал про себя: «Сегодня же, сегодня же!..» Раскольников понимал, что ещё слаб, но сильнейшее душевное напряжение, дошедшее до спокойствия, до неподвижной идеи, придавало ему сил и самоуверенности. Он надеялся, что не упадёт на улице. Одевшись во всё новое, он взглянул на деньги, лежавшие на столе, подумал и положил их в карман — двадцать пять рублей и все медные пятаки, сдачу с десяти рублей.
В трактире Хрустальный дворец[ред.]
Раскольников тихо снял крючок, вышел из комнаты и спустился по лестнице. Заглянув в отворённую настежь кухню, он увидел, что прислуга стоит к нему спиной и раздувает самовар. Она ничего не слышала. Через минуту он был уже на улице. Было около восьми часов вечера, солнце заходило. Духота стояла прежняя, но он с жадностью вдохнул этого вонючего, пыльного, заражённого городом воздуха.
Голова его слегка начала кружиться, какая-то дикая энергия заблистала вдруг в его воспалённых глазах и в его исхудалом бледно-жёлтом лице.
Он не знал, да и не думал о том, куда идти; он знал одно: «что всё это надо кончить сегодня же, за один раз, сейчас же; что домой он иначе не воротится, потому что не хочет так жить». Как кончить? Чем кончить? Об этом он не имел и понятия...
По старой привычке он прямо направился на Сенную. Не доходя Сенной, на мостовой перед мелочной лавкой стоял молодой черноволосый шарманщик и вертел какой-то весьма чувствительный романс.
Появление Заметова[ред.]
Он аккомпанировал стоявшей впереди него на тротуаре девушке лет пятнадцати, одетой как барышня, в кринолине, в мантильке, в перчатках и в соломенной шляпке с огненного цвета пером — всё это было старое и истасканное. Уличным, дребезжащим, но довольно приятным и сильным голосом она выпевала романс, в ожидании двухкопеечника из лавочки. Раскольников приостановился рядом с двумя-тремя слушателями, послушал, вынул пятак и положил в руку девушке. Та вдруг пресекла пение на самой чувствительной и высокой нотке, резко крикнула шарманщику: «будет!», и оба поплелись дальше.
Раскольников обратился к одному немолодому прохожему, стоявшему рядом с ним у шарманки: «Любите вы уличное пение?» Тот дико посмотрел и удивился. Раскольников продолжал с таким видом, как будто вовсе не об уличном пении говорил: он любит, как поют под шарманку в холодный, тёмный и сырой осенний вечер, непременно в сырой, когда у всех прохожих бледно-зелёные и больные лица, или ещё лучше, когда снег мокрый падает, совсем прямо, без ветра, а сквозь него фонари с газом блистают. Прохожий испугался вопросом и странным видом Раскольникова и перешёл на другую сторону улицы.
Раскольников пошёл прямо и вышел к тому углу на Сенной, где торговали мещанин и баба, разговаривавшие тогда с Лизаветой, но их теперь не было. Узнав место, он остановился, огляделся и обратился к молодому парню в красной рубахе, зевавшему у входа в мучной лабаз. Раскольников спросил про мещанина, который торгует тут на углу с бабой. Парень свысока обмерил Раскольникова и отвечал уклончиво. Раскольников спросил его имя и откуда он родом, но парень не знал ничего определённого.
Раскольников перешёл через площадь. Там, на углу, стояла густая толпа народа, всё мужиков. Он залез в самую густоту, заглядывая в лица. Его почему-то тянуло со всеми заговаривать. Но мужики не обращали внимания на него. Он постоял, подумал и пошёл направо, тротуаром, по направлению к проспекту. Миновав площадь, он попал в переулок.
Опасная игра: на грани признания[ред.]
Он и прежде проходил часто этим коротеньким переулком, делающим колено и ведущим с площади в Садовую. В последнее время его даже тянуло шляться по всем этим местам, когда тошно становилось, «чтоб ещё тошней было». Теперь же он вошёл, ни о чём не думая. Тут был большой дом, весь под распивочными и прочими съестно-выпивательными заведениями. Из них поминутно выбегали женщины, одетые, как ходят «по соседству» — простоволосые и в одних платьях. В одном из заведений шёл стук и гам на всю улицу, тренькала гитара, пели песни. Большая группа женщин толпилась у входа. Раскольников остановился у большой группы женщин и слушал пение.
Одна из женщин спросила его довольно звонким голосом, не зайдёт ли он. Она была молода и даже не отвратительна. Раскольников отвечал, что она хорошенькая. Женщина улыбнулась и сказала, что он и сам прехорошенький. Другая заметила басом, что он какой-то худой, будто из больницы выписался. Подошёл навеселе мужик в армяке нараспашку и с хитро смеющейся харей, крикнул что-то про веселье и кувыркнулся вниз.
Раскольников тронулся дальше. Девица крикнула ему вслед. Она законфузилась и попросила подарить ей шесть копеек на выпивку. Раскольников вынул сколько вынулось — три пятака. Одна из женщин качала головой на просившую и заметила, что от одной только совести провалилась бы. Раскольников любопытно поглядел на говорившую — это была рябая девка лет тридцати, вся в синяках, с припухшею верхнею губой.
Идя далее, Раскольников вспомнил, где это он читал, как один приговорённый к смерти, за час до смерти, говорит или думает, что если бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале, и на такой узенькой площадке, чтобы только две ноги можно было поставить, а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение и вечная буря, и оставаться так, стоя на аршине пространства, всю жизнь, тысячу лет, вечность, то лучше так жить, чем сейчас умирать! Только бы жить, жить и жить! Как бы ни жить — только жить! «Экая правда! Господи, какая правда! Подлец человек! И подлец тот, кто его за это подлецом называет», — прибавил он через минуту.
Он вышел в другую улицу и вспомнил, что Разумихин говорил про «Хрустальный дворец». Он вошёл в весьма просторное и даже опрятное трактирное заведение о нескольких комнатах, впрочем довольно пустых. Два-три посетителя пили чай, а в одной дальней комнате сидела группа человека в четыре и пили шампанское. Раскольникову показалось, что между ними был письмоводитель полицейской конторы. Половой спросил, не водки ли прикажет. Раскольников попросил чаю и велел принести газет, старых, этак дней за пять сряду.
Столкновение с Разумихиным[ред.]
Старые газеты и чай явились. Раскольников уселся и стал отыскивать нужное известие. Он отыскал наконец то, чего добивался, и стал читать. Строки прыгали в его глазах, он, однако ж, дочёл всё «известие» и жадно принялся отыскивать в следующих номерах позднейшие прибавления. Руки его дрожали от судорожного нетерпения. Вдруг кто-то сел подле него, за его столом. Он заглянул — это был письмоводитель полицейской конторы, тот же самый, в том же виде, с перстнями, с цепочками, с пробором в чёрных вьющихся и напомаженных волосах, в щегольском жилете и в несколько потёртом сюртуке.
Он был весел, по крайней мере очень весело и добродушно улыбался. Смуглое лицо его немного разгорелось от выпитого шампанского. Заметов начал с недоумением и таким тоном, как бы век был знаком, а вчера ещё ему говорил приятель, что Раскольников всё не в памяти. Раскольников знал, что он подойдёт. Он отложил газеты и поворотился к нему. На его губах была усмешка, и какое-то новое раздражительное нетерпение проглядывало в этой усмешке.
На мосту: спасение утопленницы[ред.]
Раскольников отвечал, что знает о визите Заметова, слышал. Он упомянул про приятеля Разумихина, про то, что тот от Заметова без ума, говорит, что они с ним к некой даме ходили, про которую Заметов старался тогда, поручику-то мигали, а он всё не понимал. Заметов засмеялся и назвал Разумихина буяном. Раскольников спросил, кто это его сейчас шампанским-то наливал. Заметов сказал, что они выпили. Раскольников засмеялся и назвал его добреющим мальчиком, сказал, что тот всем пользуется, стукнул его по плечу и добавил, что говорит не назло, «а по всей то есь любови, играючи».
Заметов спросил, что это он газеты читает. Раскольников загадочно посмотрел на него, подмигнул и спросил, не хочется ли тому узнать, про что он читал. Заметов сказал, что просто спросил. Раскольников спросил, человек ли он образованный, литературный. Заметов с некоторым достоинством отвечал, что из шестого класса гимназии. Раскольников назвал его воробушком и залился нервным смехом прямо в лицо Заметову. Тот отшатнулся и очень удивился. Раскольников повторил, что тот странен, и спросил, любопытен ли он ему. Заметов отвечал, что любопытен.
Возвращение на место преступления[ред.]
Раскольников прищурил глаза, выждал и произнёс наконец, почти шёпотом, чрезвычайно приблизив своё лицо к лицу Заметова:
Так даю показание, что читал, интересовался... отыскивал... разыскивал — и для того и зашёл сюда — об убийстве старухи чиновницы, — произнёс он наконец, почти шёпотом, чрезвычайно приблизив своё лицо к лицу Заметова.
Заметов смотрел на него прямо в упор, не шевелясь и не отодвигая своего лица от его лица. Страннее всего показалось потом, что ровно целую минуту длилось у них молчание и ровно целую минуту они так друг на друга глядели. Заметов вдруг вскричал в недоумении и в нетерпении, что же в том, что он читал. Раскольников продолжал тем же шёпотом, что это вот та самая старуха, про которую, помнит, когда стали в конторе рассказывать, а он в обморок-то упал. Заметов спросил почти в тревоге, что такое, что «понимаете»? Неподвижное и серьёзное лицо Раскольникова преобразилось в одно мгновение, и вдруг он залился опять тем же нервным хохотом, как давеча, как будто сам совершенно не в силах был сдержать себя.
И в один миг припомнилось ему... одно недавнее мгновение, когда он стоял за дверью... а ему вдруг захотелось закричать им... высунуть им язык, дразнить их, смеяться, хохотать, хохотать, хохотать!
Заметов проговорил, что Раскольников или сумасшедший, или... и остановился, как будто вдруг поражённый мыслью, внезапно промелькнувшею в уме его. Раскольников спросил: «Или? Что «или»? Ну, что? Ну, скажите-ка!» Заметов в сердцах отвечал, что всё вздор. Оба замолчали. После внезапного, припадочного взрыва смеха Раскольников стал вдруг задумчив и грустен. Он облокотился на стол и подпёр рукой голову. Казалось, он совершенно забыл про Заметова.
В квартире старухи и изгнание[ред.]
Заметов сказал, что чай остынет. Раскольников глотнул из стакана, положил в рот кусочек хлеба и вдруг, посмотрев на Заметова, казалось, всё припомнил и как будто встряхнулся. Лицо его приняло в ту же минуту первоначальное насмешливое выражение. Он продолжал пить чай. Заметов заговорил про мошенничества, про фальшивых монетчиков в Москве. Раскольников спокойно отвечал, что читал ещё месяц назад, и спросил, по его мнению, мошенники ли это. Заметов сказал, что как же не мошенники. Раскольников назвал их детьми, бланбеками, а не мошенниками, и стал рассуждать, что целая полсотня людей для этакой цели собирается, разве это возможно, тут и трёх много будет.
Заметов подхватил, что руки-то дрогнули у одного из них, и это возможно. Раскольников спросил, а он, небось, выдержит? Заметов сказал, что нет, он бы не выдержал, за сто рублей награждения идти на этакий ужас, нет, он бы сконфузился. Раскольникову ужасно вдруг захотелось опять «язык высунуть». Озноб, минутами, проходил по спине его. Он начал издалека рассказывать, как бы он стал менять фальшивые билеты, описывая в деталях, как бы он пересчитывал каждую тысячу, сомневался, спрашивал, возвращался, до седьмого поту конторщика бы довёл.
Заметов, смеясь, сказал, что это страшные вещи, но всё это один разговор, а на деле, наверно, споткнулись бы. Он привёл в пример убийство старухи-процентщицы — уж, кажется, отчаянная башка, среди бела дня на все риски рискнул, одним чудом спасся, а руки-то всё-таки дрогнули, обокрасть не сумел, не выдержал, по делу видно. Раскольников как будто обиделся и вскрикнул, злорадно подзадоривая: «Видно! А вот поймайте-ка его, подите, теперь!» Заметов сказал, что поймают. Раскольников спросил: «Кто? Вы? Вам поймать? Упрыгаетесь!» И стал рассуждать, что у них главное — тратит ли человек деньги или нет, так вас вот этакий ребёнок надует на этом.
Заметов отвечал, что они все так делают — убьёт-то хитро, жизнь отваживает, а потом тотчас в кабаке и попался, на трате-то их и ловят. Раскольников нахмурил брови и пристально посмотрел на него, спросил с неудовольствием, разлакомился ли тот и хочет узнать, как бы он и тут поступил. Заметов твёрдо и серьёзно ответил, что хотелось бы, очень. Слишком что-то серьёзно стал он говорить и смотреть. Раскольников спросил: «Очень?» — «Очень». — «Хорошо». И начал рассказывать, опять вдруг приближая своё лицо к лицу Заметова, опять в упор смотря на него и говоря опять шёпотом:
Я бы взял деньги и вещи и, как ушёл бы оттуда... пошёл бы куда-нибудь, где место глухое... приподнял бы этот камень — под ним ямка должна быть, — да в ямку-то эту все бы вещи и деньги и сложил. Сложил бы да и навалил бы камнем...
Заметов выговорил почему-то чуть не шёпотом, что Раскольников сумасшедший, и почему-то отодвинулся вдруг от него. У того засверкали глаза, он ужасно побледнел, верхняя губа его дрогнула и запрыгала. Он склонился к Заметову как можно ближе и стал шевелить губами, ничего не произнося; так длилось с полминуты; он знал, что делал, но не мог сдержать себя. Страшное слово, как тогдашний запор в дверях, так и прыгало на его губах: вот-вот сорвётся, вот-вот только спустить его, вот-вот только выговорить! Он проговорил вдруг: «А что, если это я старуху и Лизавету убил?» — и опомнился.
Заметов дико поглядел на него и побледнел как скатерть. Лицо его искривилось улыбкой. Он проговорил едва слышно, разве это возможно. Раскольников злобно взглянул на него и сказал, чтобы тот признался, что поверил, да, ведь да? Заметов торопливо сказал, что совсем нет, теперь больше, чем когда-нибудь, не верит. Раскольников сказал: «Попался наконец! Поймали воробушка. Стало быть, верили же прежде, когда теперь «больше, чем когда-нибудь, не верите»?» Заметов восклицал, видимо сконфуженный, что совсем же нет, это Раскольников для того-то и пугал его, чтоб к этому подвести. Раскольников спросил, так не верит? А об чём они без него заговорили, когда он тогда из конторы вышел, а зачем его поручик допрашивал после обморока?
Он крикнул половому, встав и взяв фуражку, сколько с него. Тот отвечал, что тридцать копеек всего. Раскольников дал ему ещё двадцать копеек на водку и протянул Заметову свою дрожащую руку с кредитками: «Ишь сколько денег! Красненькие, синенькие, двадцать пять рублей. Откудова? А откудова платье новое явилось? Ведь знаете же, что копейки не было! Хозяйку-то, небось, уж опрашивали... Ну, довольно! До свидания... приятнейшего!..» Он вышел, весь дрожа от какого-то дикого истерического ощущения, в котором между тем была часть нестерпимого наслаждения, впрочем мрачный, ужасно усталый. Лицо его было искривлено, как бы после какого-то припадка.
А Заметов, оставшись один, сидел ещё долго на том же месте, в раздумье. Раскольников невзначай перевернул все его мысли насчёт известного пункта и окончательно установил его мнение. Только что Раскольников отворил дверь на улицу, как вдруг, на самом крыльце, столкнулся с входившим Разумихиным. Оба, даже за шаг ещё, не видали друг друга, так что почти головами столкнулись. Несколько времени обмеривали они один другого взглядом. Разумихин был в величайшем изумлении, но вдруг гнев, настоящий гнев, грозно засверкал в его глазах. Он закричал во всё горло, что Раскольников с постели сбежал, а его там под диваном даже искали, на чердак ходили. Разумихин спросил, что это значит, чтобы тот говорил всю правду, признавался.
Раскольников спокойно отвечал, что все они надоели ему смертельно, и он хочет быть один. Разумихин спросил, что он в «Хрустальном дворце» делал, чтобы признавался немедленно. Раскольников сказал: «Пусти!» — и хотел пройти мимо. Это уж вывело Разумихина из себя: он крепко схватил его за плечо и сказал, что возьмёт его в охапку, завяжет узлом да и отнесёт под мышкой домой, под замок. Раскольников начал тихо и по-видимому совершенно спокойно говорить, неужели тот не видит, что не хочет его благодеяний, что за охота благодетельствовать тем, которые плюют на это, тем, которым это серьёзно тяжело выносить.
Объявляю тебе, что все вы, до единого, — болтунишки и фанфаронишки! Заведётся у вас страданьице — вы с ним как курица с яйцом носитесь! Даже и тут воруете чужих авторов. Ни признака жизни в вас самостоятельной!
Раскольников спросил, для чего тот отыскал его в начале болезни, может быть, он очень был бы рад умереть. Неужели он недостаточно выказал сегодня, что мучает его, что надоел. Уверяет же, что всё это мешает его выздоровлению серьёзно, потому что беспрерывно раздражает его. Ведь ушёл же давеча доктор, чтобы не раздражать его. Отстань же, ради бога, и ты! И какое право, наконец, имеешь ты удерживать меня силой? Да неужель ты не видишь, что я совершенно в полном уме теперь говорю? Чем, чем, научи, умолить мне тебя, наконец, чтобы ты не приставал ко мне и не благодетельствовал? Пусть я неблагодарен, пусть я низок, только отстаньте вы все, ради бога, отстаньте! Отстаньте! Отстаньте! Он начал спокойно, заранее радуясь всему яду, который готовился вылить, а кончил в исступлении и задыхаясь.
Разумихин постоял, подумал и выпустил его руку. Он сказал тихо и почти задумчиво: «Убирайся же к чёрту!» Но когда Раскольников тронулся было с места, Разумихин заревел внезапно, чтобы тот стоял и слушал. Он объявил, что все они, до единого, болтунишки и фанфаронишки, заведётся у них страданьице — носятся с ним как курица с яйцом, даже и тут воруют чужих авторов, ни признака жизни в них самостоятельной, из спермацетной мази они сделаны, а вместо крови сыворотка, никому-то из них он не верит, первое дело у них, во всех обстоятельствах — как бы на человека не походить! Разумихин крикнул, чтобы тот стоял и слушал до конца.
Он сказал, что у него сегодня собираются на новоселье, может быть уж и пришли теперь, да он там дядю оставил принимать приходящих. Так вот, если бы Раскольников не был дурак, не пошлый дурак, не набитый дурак, не перевод с иностранного, то он бы лучше к нему зашёл сегодня, вечерок посидеть, чем даром-то сапоги топтать. Уж вышел, так уж нечего делать! Он бы ему кресла такие мягкие подкатил, чаишко, компания, а нет — так и на кушетке уложу, всё-таки между ними полежишь. И доктор будет. Зайдёшь, что ли? Раскольников сказал: «Нет». Разумихин нетерпеливо вскрикнул, что врёт, почему он знает, ты не можешь отвечать за себя, да и ничего ты в этом не понимаешь, я тысячу раз точно так же с людьми расплёвывался и опять назад прибегал, станет стыдно — и воротишься к человеку! Так помни же, дом такой-то, третий этаж. Раскольников повернулся и пошёл прочь. Разумихин крикнул ему вдогонку, что об заклад бьётся, что тот придёт, иначе знать его не хочет.
Раскольников дошёл до Садовой и повернул за угол. Разумихин смотрел ему вслед, задумавшись. Наконец, махнув рукой, вошёл в дом, но остановился на средине лестницы. Он продолжал, почти вслух, что говорит Раскольников со смыслом, а как будто... ведь и он дурак! Да разве помешанные не говорят со смыслом? А доктор-то, показалось ему, этого-то и побаивается! Он стукнул пальцем по лбу. Ну что, если его одного теперь пускать? Пожалуй, утопится... Эх, маху я дал! Нельзя! И он побежал назад, вдогонку за Раскольниковым, но уж след простыл. Он плюнул и скорыми шагами воротился в «Хрустальный дворец» допросить поскорее письмоводителя.
Раскольников прошёл прямо на мост, стал на средине, у перил, облокотился на них обоими локтями и принялся глядеть вдоль. Простившись с Разумихиным, он до того ослабел, что едва добрался сюда. Ему захотелось где-нибудь сесть или лечь, на улице. Склонившись над водою, машинально смотрел он на последний, розовый отблеск заката, на ряд домов, темневших в сгущавшихся сумерках, на одно отдалённое окошко, где-то в мансарде, по левой набережной, блиставшее, точно в пламени, от последнего солнечного луча, ударившего в него на мгновение, на темневшую воду канавы и, казалось, со вниманием всматривался в эту воду.
Наконец в глазах его завертелись какие-то красные круги, дома заходили, прохожие, набережные, экипажи — всё это завертелось и заплясало кругом. Вдруг он вздрогнул, может быть спасённый вновь от обморока одним диким и безобразным видением. Он почувствовал, что кто-то стал подле него, справа, рядом; он взглянул — и увидел женщину, высокую, с платком на голове, с жёлтым, продолговатым, испитым лицом и с красноватыми, впавшими глазами.
Она глядела на него прямо, но, очевидно, ничего не видала и никого не различала. Вдруг она облокотилась правою рукой о перила, подняла правую ногу и замахнула её за решётку, затем левую, и бросилась в канаву. Грязная вода раздалась, поглотила на мгновение жертву, но через минуту утопленница всплыла, и её тихо понесло вниз по течению, головой и ногами в воде, спиной поверх, со сбившеюся и вспухшею над водой, как подушка, юбкой. Кричали десятки голосов: «Утопилась! Утопилась!» Люди сбегались, обе набережные унизывались зрителями, на мосту, кругом Раскольникова, столпился народ, напирая и придавливая его сзади.
Послышался где-то недалеко плачевный женский крик: «Батюшки, да ведь это наша Афросиньюшка! Батюшки, спасите! Отцы родные, вытащите!» Кричали в толпе: «Лодку! Лодку!» Но лодки было уж не надо: городовой сбежал по ступенькам схода к канаве, сбросил с себя шинель, сапоги и кинулся в воду. Работы было немного: утопленницу несло водой в двух шагах от схода, он схватил её за одежду правою рукою, левою успел схватиться за шест, который протянул ему товарищ, и тотчас же утопленница была вытащена. Её положили на гранитные плиты схода. Она очнулась скоро, приподнялась, села и стала чихать и фыркать, бессмысленно обтирая мокрое платье руками. Она ничего не говорила.
Выл тот же женский голос, уже подле спасённой: «До чертиков допилась, батюшки, до чертиков, анамнясь удавиться тоже хотела, с верёвки сняли. Пошла я теперь в лавочку, девчоночку при ней глядеть оставила, — ан вот и грех вышел! Мещаночка, батюшка, наша мещаночка, подле живём, второй дом с краю, вот тут...» Народ расходился, полицейские возились ещё с утопленницей, кто-то крикнул про контору. Раскольников смотрел на всё с странным ощущением равнодушия и безучастия. Ему стало противно. «Нет, гадко... вода... не стоит, — бормотал он про себя. — Ничего не будет, нечего ждать. Что это, контора... А зачем письмоводитель не в конторе? Контора в десятом часу отперта...» Он оборотился спиной к перилам и поглядел кругом себя.
«Ну так что ж! И пожалуй!» — проговорил он решительно; двинулся с моста и направился в ту сторону, где была контора. Сердце его было пусто и глухо. Мыслить он не хотел. Даже тоска прошла, ни следа давешней энергии, когда он из дому вышел, с тем «чтобы всё кончить!» Полная апатия заступила её место. «Что ж, это исход! — думал он, тихо и вяло идя по набережной канавы. — Всё-таки кончу, потому что хочу... Исход ли, однако? А всё равно! Аршин пространства будет, — хе! Какой, однако же, конец! Неужели конец? Скажу я им иль не скажу? Э... чёрт! Да и устал я: где-нибудь лечь или сесть бы поскорей! Всего стыднее, что очень уж глупо. Да наплевать и на это. Фу, какие глупости в голову приходят...»
В контору надо было идти всё прямо и при втором повороте взять влево: она была тут в двух шагах. Но, дойдя до первого поворота, он остановился, подумал, поворотил в переулок и пошёл обходом, через две улицы, — может быть, безо всякой цели, а может быть, чтобы хоть минуту ещё протянуть и выиграть время. Он шёл и смотрел в землю. Вдруг, как будто кто шепнул ему что-то на ухо. Он поднял голову и увидал, что стоит у того дома, у самых ворот. С того вечера он здесь не был и мимо не проходил. Неотразимое и необъяснимое желание повлекло его.
Он вошёл в дом, прошёл всю подворотню, потом в первый вход справа и стал подниматься по знакомой лестнице, в четвёртый этаж. На узенькой и крутой лестнице было очень темно. Он останавливался на каждой площадке и осматривался с любопытством. На площадке первого этажа в окне была совсем выставлена рама: «Этого тогда не было», — подумал он. Вот и квартира второго этажа, где работали маляры: «Заперта; и дверь окрашена заново; отдаётся, значит, внаём». Вот и третий этаж... и четвёртый... «Здесь!» Недоумение взяло его: дверь в эту квартиру была отворена настежь, там были люди, слышны были голоса; он этого никак не ожидал. Поколебавшись немного, он поднялся по последним ступенькам и вошёл в квартиру.
Её тоже отделывали заново; в ней были работники; это его как будто поразило. Ему представлялось почему-то, что он всё встретит точно так же, как оставил тогда, даже, может быть, трупы на тех же местах на полу. А теперь: голые стены, никакой мебели; странно как-то! Он прошёл к окну и сел на подоконник. Всего было двое работников, оба молодые парня, один постарше, а другой гораздо моложе. Они оклеивали стены новыми обоями, белыми, с лиловыми цветочками, вместо прежних жёлтых, истрепанных и истасканных.
Раскольникову это почему-то ужасно не понравилось; он смотрел на эти новые обои враждебно, точно жаль было, что всё так изменили. Работники, очевидно, замешкались и теперь наскоро свёртывали свою бумагу и собирались домой. Появление Раскольникова почти не обратило на себя их внимания. Они о чём-то разговаривали. Раскольников скрестил руки и стал вслушиваться. Старший говорил младшему, что к нему поутру приходила некая женщина, вся разодетая, и что она хочет отныне, впредь в полной его воле состоять. Так вот оно как! А уж как разодета: журнал, просто журнал! Молодой спросил, что это, дядюшка, журнал. Старший объяснил, что журнал — это есть такие картинки, крашеные, идут они сюда к здешним портным каждую субботу, по почте, из-за границы, с тем то есть, как кому одеваться, как мужскому, равномерно и женскому полу.
Раскольников встал и пошёл в другую комнату, где прежде стояли укладка, постель и комод; комната показалась ему ужасно маленькою без мебели. Обои были всё те же; в углу на обоях резко обозначено было место, где стоял киот с образами. Он поглядел и воротился на своё окошко. Старший работник искоса приглядывался. Он спросил вдруг, обращаясь к нему, чего ему. Вместо ответа Раскольников встал, вошёл в сени, взялся за колокольчик и дёрнул. Тот же колокольчик, тот же жестяной звук! Он дёрнул второй, третий раз; он вслушивался и припоминал.
Тот же колокольчик, тот же жестяной звук! Он дёрнул второй, третий раз; он вслушивался и припоминал. Прежнее, мучительно-страшное, безобразное ощущение начинало всё ярче и живее припоминаться ему...
Он вздрагивал с каждым ударом, и ему всё приятнее и приятнее становилось. Работник крикнул, выходя к нему, что те ему надо, кто таков. Раскольников вошёл опять в дверь и сказал, что квартиру хочет нанять, осматривает. Работник сказал, что фатеру по ночам не нанимают, а к тому же он должен с дворником прийти. Раскольников продолжал спрашивать, пол-то вымыли, красить будут, крови-то нет? Работник спросил в беспокойстве, какой крови. Раскольников сказал: «А старуху-то вот убили с сестрой. Тут целая лужа была». Работник крикнул, да что он за человек. Раскольников спросил: «Я?» — «Да». — «А тебе хочется знать?.. Пойдём в контору, там скажу». Работники с недоумением посмотрели на него. Старший работник сказал, что им выходить пора, замешкали, идём, запирать надо. Раскольников отвечал равнодушно: «Ну, пойдём!» — и вышел вперёд, медленно спускаясь с лестницы.
Выходя под ворота, он крикнул: «Эй, дворник!» Несколько людей стояло при самом входе в дом с улицы, глазея на прохожих: оба дворника, баба, мещанин в халате и ещё кое-кто. Раскольников пошёл прямо к ним. Один из дворников отозвался, спросив, чего ему. Раскольников спросил, в контору ходил ли тот. Дворник отвечал, что сейчас был, чего ему. Раскольников спросил, там сидят ли, и помощник там ли. Дворник отвечал, что был время, чего ему. Раскольников не отвечал и стал с ними рядом, задумавшись.
Старший работник сказал, подходя, что фатеру смотреть приходил. «Зачем, дескать, кровь отмыли? Тут, говорит, убивство случилось, а я пришёл нанимать». И в колокольчик стал звонить, мало не оборвал. А пойдём, говорит, в контору, там всё докажу. Навязался. Дворник с недоумением и нахмурясь разглядывал Раскольникова. Он крикнул погрознее, да кто он таков. Раскольников проговорил всё это как-то лениво и задумчиво, не оборачиваясь и пристально смотря на потемневшую улицу, что он бывший студент, а живёт в доме такого-то, здесь в переулке, отсюда недалеко, в квартире номер четырнадцать, у дворника спроси, меня знает.
Дворник спросил, да зачем он в фатеру-то приходил. Раскольников сказал: «Смотреть». — «Чего там смотреть?» Ввязался вдруг мещанин: «А вот взять да свести в контору?» — и замолчал. Раскольников через плечо скосил на него глаза, посмотрел внимательно и сказал так же тихо и лениво: «Пойдём!» Мещанин подхватил ободрившийся: «Да и свести! Зачем он об том доходил, у него что на уме, а?» Работник пробормотал, что пьян, не пьян, а бог их знает. Дворник крикнул опять, начинавший серьёзно сердиться, да чего он пристал, ты чего пристал. Раскольников с насмешкой проговорил ему: «Струсил в контору-то?» — «Чего струсил? Ты чего пристал?» — «Выжига!» — крикнула баба. Дворник крикнул, да чего с ним толковать. Другой дворник, огромный мужчина в армяке нараспашку и с ключами за поясом, крикнул: «Пшол!.. И впрямь выжига... Пшол!» И, схватив за плечо Раскольникова, он бросил его на улицу. Тот кувыркнулся было, но не упал, выправился, молча посмотрел на всех зрителей и пошёл далее.
Работник проговорил: «Чудён человек». Баба сказала: «Чудён нынче стал народ». Мещанин прибавил: «А всё бы свести в контору». Большой дворник решил: «Нечего связываться. Как есть выжига! Сам на то лезет, известно, а свяжись, не развяжешься... Знаем!»
«Так идти, что ли, или нет», — думал Раскольников, остановясь посреди мостовой на перекрёстке и осматриваясь кругом, как будто ожидая от кого-то последнего слова.
«Так идти, что ли, или нет», — думал Раскольников... Но ничто не отозвалось ниоткуда; всё было глухо и мёртво, как камни, по которым он ступал, для него мёртво, для него одного...
Вдруг, далеко, шагов за двести от него, в конце улицы, в сгущавшейся темноте, различил он толпу, говор, крики... Среди толпы стоял какой-то экипаж... Замелькал среди улицы огонёк. «Что такое?» Раскольников поворотил вправо и пошёл на толпу. Он точно цеплялся за всё и холодно усмехнулся, подумав это, потому что уж наверно решил про контору и твёрдо знал, что сейчас всё кончится.
За основу пересказа взято издание романа из 6-го тома полного собрания сочинений Достоевского в 30 томах (Л.: Наука, 1973).