Преступление и наказание (Достоевский)/Часть 2/Глава 5
из цикла «Преступление и наказание. Часть 2»
Очень краткое содержание[ред.]
Петербург, ≈1860-е годы. В каморку больного Раскольникова явился чопорный нарядный господин — Пётр Петрович Лужин, жених его сестры.
_-_%D0%A0%D0%B0%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%BB%D1%8C%D0%BD%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%B2.jpg)
Лужин сообщил, что нашёл жильё для матери и сестры Раскольникова. Его друг раскритиковал выбор — грязные нумера с дурной репутацией. Завязался спор: Лужин излагал теорию разумного эгоизма, утверждая, что личный интерес — основа общего блага. Раскольников резко возразил:
Да об чем вы хлопочете? — неожиданно вмешался Раскольников... — А доведите до последствий, что вы давеча проповедовали, и выйдет, что людей можно резать...
Затем Раскольников обвинил Лужина в том, что тот радовался нищете невесты, чтобы над ней властвовать. Когда Лужин стал критиковать его мать, Раскольников пригрозил спустить его с лестницы. Оскорблённый Лужин ушёл. Раскольников потребовал, чтобы все оставили его. Доктор и друг, обсуждая его состояние, отметили, что его особенно тревожит тема убийства.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Приход Петра Петровича Лужина к больному Раскольникову[ред.]
К больному Раскольникову пришёл немолодой, чопорный и осанистый господин с осторожной и брюзгливой физиономией. Он остановился в дверях, озираясь с нескрываемым удивлением, словно спрашивая взглядом: «Куда же это я попал?» С недоверием и даже некоторым испугом он осматривал тесную и низкую комнату Раскольникова.
Затем гость перевёл глаза на самого Раскольникова, раздетого, всклочённого, немытого, лежавшего на мизерном грязном диване и неподвижно его рассматривавшего. С той же медлительностью он стал рассматривать растрёпанную, небритую и нечёсаную фигуру товарища Раскольникова, который дерзко-вопросительно глядел ему прямо в глаза, не двигаясь с места.
_-_%D0%A0%D0%B0%D0%B7%D1%83%D0%BC%D0%B8%D1%85%D0%B8%D0%BD.jpg)
Напряжённое молчание длилось с минуту, и наконец произошла маленькая перемена. Сообразив, что преувеличенно-строгой осанкой здесь ничего не возьмёшь, вошедший господин несколько смягчился и вежливо, хотя и не без строгости, произнёс, обращаясь к доктору и отчеканивая каждый слог: «Родион Романыч Раскольников, господин студент или бывший студент?»
Зосимов медленно шевельнулся и, может быть, ответил бы, если бы Разумихин не предупредил его тотчас же: «А вот он лежит на диване! А вам что нужно?» Это фамильярное «а вам что нужно?» так подсекло чопорного господина, что он чуть было не повернулся к Разумихину, но успел сдержать себя вовремя и поскорей повернулся опять к Зосимову.
Разговор о прогрессивных идеях и теории разумного эгоизма[ред.]
Зосимов промямлил: «Вот Раскольников!» — кивнув на больного, затем зевнул, необыкновенно долго держа рот открытым. Потом медленно потащился в жилетный карман, вынул огромнейшие выпуклые золотые часы, раскрыл, посмотрел и так же медленно и лениво потащился опять их укладывать. Раскольников всё время лежал молча, навзничь, и упорно, хотя и без всякой мысли, глядел на вошедшего.
Гость внимательно посмотрел и внушительно произнёс: «Пётр Петрович Лужин. Я в полной надежде, что имя моё не совсем уже вам безызвестно». Но Раскольников, ожидавший чего-то совсем другого, тупо и задумчиво посмотрел на него и ничего не ответил, как будто имя Петра Петровича слышал он решительно в первый раз.
_-_%D0%9B%D1%83%D0%B6%D0%B8%D0%BD.jpg)
В ответ Раскольников медленно опустился на подушку, закинул руки за голову и стал смотреть в потолок. Тоска проглянула в лице Лужина. Зосимов и Разумихин ещё с большим любопытством принялись его оглядывать, и он видимо наконец сконфузился. Лужин замямлил, что письмо, посланное уже с лишком десять дней, должно было прийти.
Разумихин перебил: «Послушайте, что ж вам всё стоять у дверей-то? Коли имеете что объяснить, так садитесь». Он отодвинул свой стул от стола, высвободил немного пространства между столом и своими коленями и ждал в напряжённом положении, чтобы гость «пролез» в эту щёлочку. Минута была так выбрана, что никак нельзя было отказаться, и гость полез через узкое пространство, торопясь и спотыкаясь.
Разумихин брякнул: «Вы, впрочем, не конфузьтесь. Родя пятый день уже болен и три дня бредил, а теперь очнулся и даже ел с аппетитом. Это вот его доктор сидит, только что его осмотрел, а я товарищ Родькин, тоже бывший студент, и теперь вот с ним нянчусь; так вы нас не считайте и не стесняйтесь, а продолжайте, что вам там надо».
Лужин начал: «Ваша мамаша, ещё в бытность мою при них, начала к вам письмо. Приехав сюда, я нарочно пропустил несколько дней и не приходил к вам, чтоб уж быть вполне уверенным, что вы извещены обо всём; но теперь, к удивлению моему...» Раскольников вдруг проговорил с выражением самой нетерпеливой досады: «Знаю, знаю! Это вы? Жених? Ну, знаю!.. и довольно!»
Пётр Петрович решительно обиделся, но смолчал. Он усиленно спешил сообразить, что всё это значит. Между тем Раскольников, слегка было оборотившийся к нему при ответе, принялся вдруг его снова рассматривать пристально и с каким-то особенным любопытством, как будто давеча ещё не успел его рассмотреть всего или как будто что-то новое в нём его поразило.
Всё платье его было только что от портного, и всё было хорошо, кроме разве того только, что всё было слишком новое... Даже щегольская, новёхонькая, круглая шляпа об этой цели свидетельствовала...
Рассмотрев без церемонии господина Лужина, Раскольников ядовито улыбнулся, снова опустился на подушку и стал по-прежнему глядеть в потолок. Но господин Лужин скрепился и, кажется, решился не примечать до времени всех этих странностей.
Раскольников обвиняет Лужина в цинизме[ред.]
Лужин начал снова, с усилием прерывая молчание: «Жалею весьма и весьма, что нахожу вас в таком положении. Если б знал о вашем нездоровье, зашёл бы раньше. Но, знаете, хлопоты!.. Имею к тому же весьма важное дело по моей адвокатской части в сенате. Не упоминаю уже о тех заботах, которые и вы угадаете. Ваших, то есть мамашу и сестрицу, жду с часу на час...»
Раскольников пошевелился и хотел было что-то сказать; лицо его выразило некоторое волнение. Пётр Петрович приостановился, выждал, но так как ничего не последовало, то и продолжал: «С часу на час. Приискал им на первый случай квартиру...» — «Где?» — слабо выговорил Раскольников. «Весьма недалеко отсюда, дом Бакалеева...»
Разумихин перебил: «Это на Вознесенском. Там два этажа под нумерами; купец содержит; бывал. Скверность ужаснейшая: грязь, вонь, да и подозрительное место; штуки случались; да и чёрт знает кто не живёт!.. Я и сам-то заходил по скандальному случаю. Дёшево, впрочем». Пётр Петрович щекотливо возразил, что не мог собрать стольких сведений, так как и сам человек новый, но две весьма чистенькие комнатки, а так как это на весьма короткий срок.
Ссора и изгнание Лужина[ред.]
Лужин продолжал: «Я же рад встречать молодёжь: по ней узнаешь, что нового». Он с надеждой оглядел всех присутствующих. Разумихин спросил: «Это в каком отношении?» Пётр Петрович подхватил, как бы обрадовавшись вопросу: «В самом серьёзном, так сказать, в самой сущности дела. Я, видите ли, уже десять лет не посещал Петербурга. Все эти наши новости, реформы, идеи — всё это и до нас прикоснулось в провинции; но чтобы видеть яснее и видеть всё, надобно быть в Петербурге».
Наука же говорит: возлюби, прежде всех, одного себя, ибо всё на свете на личном интересе основано. Возлюбишь одного себя, то и дела свои обделаешь как следует, и кафтан твой останется цел.
Раскольников вдруг перебил дрожащим от злобы голосом, в котором слышалась какая-то радость обиды: «А правда ль, что вы сказали вашей невесте... в тот самый час, как от неё согласие получили, что всего больше рады тому... что она нищая... потому что выгоднее брать жену из нищеты, чтоб потом над ней властвовать... и попрекать тем, что она вами облагодетельствована?..»
Лужин злобно и раздражительно вскричал, весь вспыхнув и смешавшись: «Милостивый государь... так исказить мысль! Извините меня, но я должен вам высказать, что слухи, до вас дошедшие или, лучше сказать, до вас доведённые, не имеют и тени здравого основания, и я... подозреваю, кто... одним словом... эта стрела... одним словом, ваша мамаша...»
Раскольников вскричал, приподнимаясь на подушке и смотря на него в упор пронзительным, сверкающим взглядом: «Знаете что? А то, что если вы ещё раз... осмелитесь упомянуть хоть одно слово... о моей матери... то я вас с лестницы кувырком спущу!» Лужин побледнел и закусил губу. Он начал с расстановкой и сдерживая себя всеми силами, но всё-таки задыхаясь: «Слушайте, сударь, меня. Я ещё давеча, с первого шагу, разгадал вашу неприязнь, но нарочно оставался здесь, чтоб узнать ещё более. Многое я бы мог простить больному и родственнику, но теперь... вам... никогда-с...»
Раскольников вскричал: «Я не болен! Убирайтесь к чёрту!» Но Лужин уже выходил сам, не докончив речи, пролезая снова между столом и стулом. Не глядя ни на кого и даже не кивнув головой Зосимову, который давно уже кивал ему, чтоб он оставил в покое больного, Лужин вышел, приподняв из осторожности рядом с плечом свою шляпу, когда, принагнувшись, проходил в дверь.
Беспокойство врачей о состоянии Раскольникова[ред.]
Раскольников в исступлении вскричал: «Оставьте, оставьте меня все! Да оставите ли вы меня наконец, мучители! Я вас не боюсь! Я никого, никого теперь не боюсь! Прочь от меня! Я один хочу быть, один, один, один!» Зосимов сказал, кивнув Разумихину: «Пойдём!» — «Помилуй, да разве можно его так оставлять». — «Пойдём!» — настойчиво повторил Зосимов и вышел. Разумихин подумал и побежал догонять его.
Зосимов, уже на лестнице, сказал: «Хуже могло быть, если бы мы его не послушались. Раздражать невозможно... Если бы только толчок ему какой-нибудь благоприятный, вот бы чего! Давеча он был в силах... Знаешь, у него что-то есть на уме! Что-то неподвижное, тяготящее... Этого я очень боюсь; непременно!»
Разумихин заметил: «Да вот этот господин, может быть, Пётр-то Петрович! По разговору видно, что он женится на его сестре и что Родя об этом, перед самой болезнью, письмо получил...» Зосимов ответил: «Да; чёрт его принёс теперь; может быть, расстроил всё дело. А заметил ты, что он ко всему равнодушен, на всё отмалчивается, кроме одного пункта, от которого из себя выходит: это убийство...»
Разумихин подхватил: «Да, да! Очень заметил! Интересуется, пугается. Это его в самый день болезни напугали, в конторе у надзирателя; в обморок упал». Зосимов сказал: «Ты мне это расскажи подробнее вечером, а я тебе кое-что потом скажу. Интересует он меня, очень! Через полчаса зайду наведаться... Воспаления, впрочем, не будет...»
Раскольников, оставшись один, с нетерпением и тоской поглядел на прислугу; но та ещё медлила уходить. Она спросила: «Чаю-то теперь выпьешь?» — «После! Я спать хочу! Оставь меня...» Он судорожно отвернулся к стене.
За основу пересказа взято издание романа из 6-го тома полного собрания сочинений Достоевского в 30 томах (Л.: Наука, 1973).