Преступление и наказание (Достоевский)/Часть 2/Глава 1
из цикла «Преступление и наказание. Часть 2»
Очень краткое содержание[ред.]
Петербург, ≈1860-е годы. Родион Раскольников очнулся на диване после совершённого накануне убийства.
_-_%D0%A0%D0%B0%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%BB%D1%8C%D0%BD%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%B2.jpg)
Обнаружив следы крови на одежде, он спрятал украденные вещи в дыру под обоями. Его охватила лихорадка. Утром дворник и служанка Настасья принесли повестку из полицейской конторы. Раскольников решил, что его раскрыли, но всё же пошёл.
Выяснилось, что его вызвали из-за долга: хозяйка требовала уплаты ста пятнадцати рублей по заёмному письму. Испытав облегчение, Раскольников поссорился с помощником надзирателя и разоткровенничался, но вскоре ощутил безразличие:
Мрачное ощущение мучительного, бесконечного уединения и отчуждения вдруг сознательно сказалось душе его... О, какое ему дело теперь до собственной подлости, до всех этих амбиций... взысканий... и проч.!
Подписав обязательство, Раскольников услышал, как чиновники обсуждают вчерашнее убийство старухи, и потерял сознание. Придя в себя, он поспешно покинул контору, охваченный страхом скорого обыска.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Пробуждение и поиски следов крови на одежде[ред.]
Раскольников проспал очень долго. Он периодически просыпался, замечал, что уже ночь, но не мог встать с дивана. Наконец он заметил, что уже светло. Он лежал навзничь, ещё остолбенелый от недавнего забытья. С улицы доносились страшные, отчаянные вопли пьяных из распивочных — они выходили в третьем часу ночи, как обычно. Эти крики разбудили его.
Раскольников вдруг вскочил, будто его кто-то сорвал с дивана. Он удивился, что уже третий час, и сел на диван. Тут он вдруг всё припомнил — в один миг вспомнил всё произошедшее.
В первое мгновение он думал, что с ума сойдёт. Страшный холод обхватил его; но холод был и от лихорадки... Теперь же вдруг ударил такой озноб, что чуть зубы не выпрыгнули и всё в нём так и заходило.
Он отворил дверь и начал слушать — в доме всё спало. С изумлением он оглядывал себя и комнату, не понимая, как мог вчера войти и не запереть дверь на крючок, броситься на диван, не раздевшись и даже в шляпе. Шляпа скатилась и лежала на полу у подушки. Он подумал, что если бы кто-то зашёл, то решил бы, что он пьян.
Обнаружение краденого и неудачная попытка спрятать улики[ред.]
Раскольников бросился к окну — света было достаточно. Он поспешно стал осматривать себя с ног до головы, всё своё платье, ища следы крови. Но так было нельзя — дрожа от озноба, он стал снимать с себя всё и снова осматривать. Он перевернул всё до последней нитки и лоскутка, не доверяя себе, и повторил осмотр три раза. Ничего не было, только на бахроме панталон, где они внизу осеклись, оставались густые следы запёкшейся крови. Он схватил складной большой ножик и обрезал бахрому.
Вдруг он вспомнил, что кошелёк и вещи, которые вытащил у старухи из сундука, всё до сих пор лежат у него по карманам! Он и не подумал до сих пор их вынуть и спрятать. Не вспомнил о них даже теперь, когда осматривал платье. Мигом он бросился их вынимать и выбрасывать на стол. Выбрав всё и вывернув карманы, он всю эту кучу перенёс в угол. Там, в самом углу внизу, в одном месте были разодраны отставшие от стены обои. Он тотчас же начал всё запихивать в эту дыру под бумагу.
Там, в самом углу... были разодраны отставшие от стены обои... Вдруг он весь вздрогнул от ужаса: «Боже мой, — шептал он в отчаянии, — что со мною? Разве это спрятано? Разве так прячут?»
Он не рассчитывал на вещи, думал, что будут одни деньги, а потому и не приготовил заранее места. Теперь же он думал: разве так прячут? В изнеможении он сел на диван, и тотчас же нестерпимый озноб снова затряс его. Машинально он потащил лежавшее на стуле бывшее его студенческое зимнее пальто, тёплое, но уже почти в лохмотьях, накрылся им, и сон и бред опять разом охватили его. Он забылся.
Повестка в полицейскую контору[ред.]
Не более как через пять минут он снова вскочил и в исступлении опять кинулся к своему платью. Он вспомнил, что не снял петлю подмышкой — забыл об таком деле! Он сдернул петлю и поскорей стал разрывать её в куски, запихивая под подушку в бельё. С напряжённым до боли вниманием он стал опять высматривать кругом, на полу и везде, не забыл ли ещё чего-нибудь.
Уверенность, что всё, даже память, даже простое соображение оставляют его, начинала нестерпимо его мучить. «Что, неужели уж начинается, неужели это уж казнь наступает? Вон, вон, так и есть!»
Действительно, обрезки бахромы, которую он срезал с панталон, так и валялись на полу среди комнаты, чтобы первый увидел.
Окончательно разбудил его сильный стук в дверь. Настасья кричала, стуча кулаком в дверь, что он целые дни дрыхнет как пёс.
Послышался мужской голос — это был голос дворника. Раскольников вскочил и сел на диване. Сердце стучало так, что даже больно стало. Он привстал, нагнулся вперёд и снял крюк. Вся его комната была такого размера, что можно было снять крюк, не вставая с постели. Так и есть — стояли дворник и Настасья.
Дворник молча протянул ему серую, сложенную вдвое бумажку, запечатанную бутылочным сургучом. Это была повестка из конторы — в полицию зовут. Раскольников не понимал зачем. Дворник внимательно посмотрел на него, осмотрелся кругом и повернулся уходить. Настасья заметила, что он совсем разболелся, со вчерашнего дня в жару.
Дорога в контору через жару и пыль[ред.]
Он не отвечал и держал в руках бумагу, не распечатывая. Настасья продолжала, разжалобясь, что он болен и не должен ходить. Он взглянул — в правой руке у него были отрезанные куски бахромы, носок и лоскутья вырванного кармана. Так он и спал с ними. Потом, размышляя об этом, он вспоминал, что полупросыпаясь в жару, крепко-накрепко стискивал всё это в руке и так опять засыпал. Настасья закатилась своим болезненно-нервическим смехом. Мигом он сунул всё под шинель и пристально впился в неё глазами.
С трепетом он распечатал повестку и стал читать. Это была обыкновенная повестка из квартала явиться на сегодняшний день в половине десятого в контору квартального надзирателя. Он поспешно стал одеваться. Он было бросился на колени молиться, но даже сам рассмеялся — не над молитвой, а над собой.
На улице опять стояла невыносимая жара. Опять пыль, кирпич и известка, опять вонь из лавочек и распивочных, опять пьяные. Солнце ярко блеснуло ему в глаза, так что больно стало глядеть и голова закружилась — обыкновенное ощущение лихорадочного, выходящего вдруг на улицу в яркий солнечный день. Дойдя до поворота во вчерашнюю улицу, он с мучительною тревогой заглянул в неё, на тот дом, и тотчас же отвёл глаза.
В конторе: дело о долге и столкновение с поручиком[ред.]
Контора была от него с четверть версты. Она только что переехала на новую квартиру в новый дом, в четвёртый этаж. Лестница была узенькая, крутая и вся в помоях. Все кухни всех квартир отворялись на эту лестницу и стояли так почти целый день. Оттого была страшная духота. Он вошёл и остановился в прихожей. Здесь тоже духота была чрезвычайная и, кроме того, до тошноты било в нос свежею краской на тухлой олифе вновь покрашенных комнат.
Он показал повестку письмоводителю. Тот мельком взглянул на неё, сказал «подождите» и продолжал заниматься с траурною дамой.
Письмоводитель сказал разодетой багрово-красной даме, чтобы она села.
Вдруг с некоторым шумом, весьма молодцевато и как-то особенно повертывая с каждым шагом плечами, вошёл офицер, бросил фуражку с кокардой на стол и сел в кресла. Это был поручик, помощник квартального надзирателя.
Он искоса и отчасти с негодованием посмотрел на Раскольникова — слишком уж скверен был на нём костюм. Раскольников по неосторожности слишком прямо и долго посмотрел на него, так что тот даже обиделся и крикнул: «Тебе чего?» Раскольников отвечал, что его потребовали по повестке.
Письмоводитель заторопился и перекинул Раскольникову тетрадь, указав в ней место. Это было дело о взыскании с него денег по заёмному письму. Раскольников вздрогнул от радости — стало быть, уж наверно не то! Ему стало вдруг ужасно, невыразимо легко.
Поручик крикнул, что ему написано приходить в девять, а теперь уже двенадцатый час. Раскольников громко и через плечо отвечал, что ему принесли повестку всего четверть часа назад и того довольно, что он больной в лихорадке пришёл. Поручик вспылил до того, что в первую минуту даже ничего не мог выговорить. Он вскочил с места и велел Раскольникову молчать, что он в присутствии и не должен грубиянить.
Раскольников вскрикнул, что и поручик в присутствии, а кроме того, что кричит и курит папиросу, стало быть, всем им манкирует. Проговорив это, он почувствовал невыразимое наслаждение. Письмоводитель с улыбкой смотрел на них. Горячий поручик был видимо озадачен.
Подслушанный разговор об убийстве и обморок[ред.]
Раскольников уже не слушал и жадно схватился за бумагу, ища поскорей разгадки. Прочёл раз, другой и не понял. Письмоводитель объяснил, что это деньги с него по заёмному письму требуют взыскание. Он должен или уплатить со всеми издержками, или дать письменно отзыв, когда может уплатить. К нему поступило ко взысканию просроченное заёмное письмо в сто пятнадцать рублей, выданное им вдове Зарницыной назад тому девять месяцев, а от неё перешедшее уплатою к надворному советнику Чебарову.
Раскольников удивился — ведь она же его хозяйка. Но какое ему было теперь дело до заёмного письма, до взыскания! Стоило ли это теперь хоть какой-нибудь тревоги, хотя какого-нибудь даже внимания! Торжество самосохранения, спасение от давившей опасности — вот что наполняло в эту минуту всё его существо. Это была минута полной, непосредственной, чисто животной радости.
Но в эту самую минуту в конторе произошло нечто вроде грома и молнии. Поручик, ещё весь потрясённый непочтительностью, весь пылая, набросился всеми перунами на несчастную пышную даму. Он крикнул во всё горло, что у неё там что прошедшую ночь произошло, опять позор и дебош на всю улицу, опять драка и пьянство. Он предупреждал её десять раз, что в одиннадцатый не спустит.
Луиза Ивановна затараторила вдруг с крепким немецким акцентом, что никакой шум и драки у неё не было, что они пришли пьяные, и всё рассказала. Один поднял ноги и стал ногой фортепьян играть, и это совсем нехорошо в благородный дом, и он весь фортепьян ломал. Он взял Карля и глаз прибил, и Генриет тоже глаз прибил, а ей пять раз щёку бил. Он на канаву окно отворял и стал в окно, как маленькая свинья, визжать. Карль сзади его за фрак от окна таскал и тут ему фрак изорвал.
Поручик быстро взглянул на письмоводителя, тот слегка кивнул головой. Поручик продолжал, что это его последний сказ, и уж в последний раз. Если у неё ещё хоть один только раз в её благородном доме произойдёт скандал, так он её самоё на цугундер. Он метнул презрительный взгляд на Раскольникова, говоря про сочинителей и литераторов.
Появился сам квартальный надзиратель Никодим Фомич.
Он любезно и дружески обратился к Илье Петровичу, говоря, что тот опять растревожил сердце, опять закипел. Илья Петрович с благородною небрежностью проговорил, что господин сочинитель денег не платит, векселей надавал, квартиру не очищает, а изволил в претензию войти, что он папироску при них закурил. Никодим Фомич любезно обратился к Раскольникову, говоря, что бедность не порок, что Илья Петрович порох, вспылил, вскипел, сгорел — и нет, и всё прошло, и в результате одно только золото сердца.
Раскольникову вдруг захотелось сказать им всем что-нибудь необыкновенно приятное. Он начал весьма развязно, обращаясь к Никодиму Фомичу, прося вникнуть в его положение. Он готов даже просить извинения. Он бедный и больной студент, удручённый бедностью. Он бывший студент, потому что теперь не может содержать себя, но получит деньги. У него мать и сестра в губернии. Хозяйка его добрая женщина, но она до того озлилась, что он уроки потерял и не платит четвёртый месяц, что не присылает ему даже обедать.
Он продолжал рассказывать, что живёт у неё уже около трёх лет, с самого приезда из провинции, и с самого начала дал обещание, что женится на её дочери, обещание словесное, совершенно свободное. Это была девушка, она ему даже нравилась, хотя он и не был влюблён. Год назад эта девица умерла от тифа, он же остался жильцом. Хозяйка сказала ему дружески, что она совершенно в нём уверена, но не захочет ли он дать ей заёмное письмо в сто пятнадцать рублей. Она именно сказала, что никогда не воспользуется этой бумагой, покамест он сам заплатит. И вот теперь, когда он и уроки потерял и ему есть нечего, она и подаёт ко взысканию.
Илья Петрович нагло отрезал, что все эти чувствительные подробности до них не касаются. Никодиму Фомичу как-то стыдно стало. Письмоводитель стал диктовать Раскольникову форму обыкновенного в таком случае отзыва. Раскольников писать не мог — у него перо из рук валилось. Письмоводитель заметил, что он больной.
Раскольников отдал перо, но вместо того, чтоб встать и уйти, положил оба локтя на стол и стиснул руками голову. Точно гвоздь ему вбивали в темя. Странная мысль пришла ему вдруг — встать сейчас, подойти к Никодиму Фомичу и рассказать ему всё вчерашнее, всё до последней подробности, затем пойти вместе с ними на квартиру и указать им вещи в углу, в дыре. Позыв был до того силён, что он уже встал с места для исполнения.
Но вдруг он остановился как вкопанный — Никодим Фомич говорил с жаром Илье Петровичу, и до него долетели слова: «Быть не может, обоих освободят! Во-первых, всё противоречит. Зачем им дворника звать, если б это их дело? Студента Пестрякова видели у самых ворот оба дворника и мещанка в самую ту минуту, как он входил. А Кох, так тот, прежде чем к старухе заходить, внизу у серебряника полчаса сидел и ровно без четверти восемь от него к старухе наверх пошёл».
Илья Петрович спросил, как же у них такое противоречие вышло — сами уверяют, что стучались и что дверь была заперта, а через три минуты, когда с дворником пришли, выходит, что дверь отперта. Никодим Фомич отвечал, что в том и штука — убийца непременно там сидел и заперся на запор, и непременно бы его там накрыли, если бы не Кох сдурил, не отправился сам за дворником. А он именно в этот-то промежуток и успел спуститься по лестнице и прошмыгнуть мимо их как-нибудь.
Раскольников поднял свою шляпу и пошёл к дверям, но до дверей он не дошёл. Когда он очнулся, то увидал, что сидит на стуле, что его поддерживает справа какой-то человек, что слева стоит другой человек с жёлтым стаканом, наполненным жёлтою водою, и что Никодим Фомич стоит перед ним и пристально глядит на него. Он встал со стула.
Никодим Фомич довольно резко спросил, что это, он больной? Письмоводитель заметил, что они и как подписывались, так едва пером водили. Илья Петрович крикнул с своего места, давно ли он больной. Раскольников отвечал, что со вчерашнего. Его спросили, а вчера со двора выходил? Он отвечал, что выходил, больной, в восьмом часу вечера, по улице. Раскольников отвечал резко, отрывисто, весь бледный как платок и не опуская чёрных воспалённых глаз своих перед взглядом Ильи Петровича.
Никодим Фомич заметил было, что он едва на ногах стоит. Илья Петрович как-то особенно проговорил: «Ни-че-го!» Никодим Фомич хотел было ещё что-то присовокупить, но, взглянув на письмоводителя, который тоже очень пристально смотрел на него, замолчал. Все вдруг замолчали. Странно было. Илья Петрович заключил: «Ну-с, хорошо-с, мы вас не задерживаем».
Раскольников вышел. Он ещё мог расслышать, как по выходе его начался оживлённый разговор, в котором слышнее всех отдавался вопросительный голос Никодима Фомича. На улице он совсем очнулся.
Смех, впрочем, тотчас же сменился отчаянием. «Нет, не по силам...» — подумалось ему. Ноги его дрожали... «Это хитрость! Это они хотят заманить меня хитростью и вдруг сбить на всём... Скверно то, что я почти в бреду...»
Он повторял про себя, торопясь дойти: «Обыск, обыск, сейчас обыск! Разбойники! Подозревают!» Давешний страх опять охватил его всего, с ног до головы.
За основу пересказа взято издание романа из 6-го тома полного собрания сочинений Достоевского в 30 томах (Л.: Наука, 1973).