Последний урок (Доде)
Очень краткое содержание[ред.]
Эльзас, 1870-е годы. Мальчик-школьник опоздал в школу и очень боялся выговора, так как не знал урока о причастиях.
Пробегая мимо мэрии, он заметил толпу у доски с объявлениями. Кузнец окликнул его и сказал, что в школу можно не торопиться. Войдя в класс, мальчик удивился необычной тишине и торжественной обстановке. Учитель был в парадном костюме, а на задних скамьях сидели деревенские старики.
Учитель объявил, что из Берлина пришёл приказ преподавать в школах Эльзаса и Лотарингии только немецкий язык, и это последний урок французского. Франц пожалел о потерянном времени и пропущенных уроках. Он понял, что деревенские старики пришли поблагодарить учителя за сорокалетнюю службу. Мальчик не смог ответить урок, но учитель не стал его ругать, сказав, что виноваты все — и родители, и он сам. Учитель говорил о французском языке как о ключе от темницы для порабощённого народа. После урока грамматики и письма церковные часы пробили полдень, под окнами загремели трубы пруссаков.
Тогда он повернулся к доске, взял кусок мела и, нажимая изо всех сил, написал огромными буквами: «Да здравствует Франция!» Потом он застыл на месте... и без слов сделал нам знак рукой...
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
По дороге в школу и необычная тишина в классе[ред.]
В то утро мальчик сильно опоздал в школу и очень боялся выговора. Учитель собирался спрашивать причастия, а он не знал ни полслова. На миг ему пришла мысль пропустить урок и побегать на воле — погода стояла тёплая и ясная. Слышно было, как на опушке леса свистят дрозды и как на Рипперском лугу немцы занимаются строевым учением. Это привлекало его куда больше, чем правила причастий, но он всё же устоял и поспешил в школу.
Пробегая мимо мэрии, Франц заметил, что народ толпится у доски с объявлениями. За последние два года оттуда к ним шли все неприятности — проигранные сражения, реквизиции, приказы коменданта. На ходу он подумал, что там ещё за новости. Но тут кузнец, читавший объявление вместе со своим подручным, окликнул его и сказал не торопиться в школу, что всё равно поспеет.
Франц решил, что кузнец смеётся над ним, и, запыхавшись, вбежал в палисадник перед домом учителя.
Обычно в начале занятий стоял шум... хлопали крышки парт, все хором твердили уроки... раздавался стук учительской линейки... Но именно сегодня было тихо, как бывает в воскресное утро.
Через открытое окно Франц увидел, что товарищи уже расселись по местам, а учитель шагает взад и вперёд со своей грозной линейкой под мышкой. Каково ему было отворить дверь и войти посреди этой тишины! Он краснел и дрожал. Но учитель взглянул на него без гнева и сказал очень ласково, чтобы он ступал скорей на место, что они уже собрались начать без него.
Франц перешагнул через скамью и поскорее уселся за свою парту. Только тут, оправившись от страха, он заметил, что на учителе парадный зелёный сюртук, гофрированный галстук и вышитая чёрная шёлковая ермолка — так он одевался только в те дни, когда приезжал инспектор или когда раздавались награды. Да и весь класс поразил его каким-то необычайным, торжественным видом. Ещё больше удивился он, увидев, что на задних скамьях, обычно пустых, сидят и молчат, как ученики, деревенские старики. У всех у них были печальные лица; у одного из них на коленях лежал раскрытый истрёпанный по углам букварь, а на нём положены были огромные очки.
Объявление о последнем уроке французского[ред.]
Пока Франц дивился происходящему, мосье Амель взошёл на кафедру и тем же ласковым и серьёзным тоном, каким встретил его, обратился к ученикам.
Дети, сегодня я в последний раз занимаюсь с вами. Из Берлина пришёл приказ преподавать в школах Эльзаса и Лотарингии только немецкий язык... Сегодня наш последний урок французского.
Учитель попросил учеников быть как можно внимательнее. Эти несколько слов потрясли Франца. Вот о чём объявили на стене мэрии! Последний урок французского! А он-то едва умел писать! Значит, теперь уж он никогда не выучится! Значит, на том всё и кончится! Как он пожалел о потерянном времени, об уроках, пропущенных ради того, чтобы искать птичьи гнёзда или скользить по замёрзшему Саару!
Как я пожалел о потерянном времени... И книги, которые только что были мне скучны... грамматика, священная история, казались теперь старыми друзьями, с которыми очень грустно будет расставаться.
При мысли, что ему больше не придётся видеть учителя, позабылись и наказания и удары линейкой. Бедняга! Он надел парадный воскресный костюм в честь этого последнего урока. Понятно стало Францу также, зачем пришли и уселись на задних скамьях деревенские старики. Этим они как бы выражали сожаление, что не ходили чаще сюда, в школу. Этим они на свой лад благодарили учителя за сорокалетнюю верную службу и отдавали долг родине, уходившей от них.
Последний урок: грамматика, чистописание и размышления[ред.]
На этом размышления Франца были прерваны, он услышал своё имя. Настал его черёд отвечать урок. Чего бы он не дал, чтобы громко и внятно, без единой запинки, повторить пресловутые правила причастий; но он спутался с первых же слов и стоял в тоске, переминаясь с ноги на ногу, за своей партой, не смея поднять глаза. Он слышал, как мосье Амель говорил ему, что не станет бранить его, что он и так, должно быть, достаточно наказан.
Наш Эльзас всегда откладывал учение на завтра, и в этом его великая беда. Ведь теперь они вправе сказать нам: как же так? Вы называете себя французами, а не умеете ни говорить, ни писать на родном языке!
Учитель сказал, что в этом Франц виноват не больше других. Всем им есть в чём упрекнуть себя. Родители не слишком пеклись об образовании детей. Они охотнее посылали их работать на поле или в прядильне, чтобы получить лишний грош. А учителю самому разве нечего поставить себе в упрёк? Разве не поручал он ученикам частенько поливать у него в саду цветы, вместо того чтобы учиться? А когда ему хотелось поудить форелей, разве не отпускал он их без зазрения совести?
Так, от слова к слову, мосье Амель стал говорить о французском языке, о том, что это прекраснейший язык в мире, самый ясный, самый стойкий.
...надо сохранить его среди нас и не забывать его никогда, потому что, пока народ, обращённый в рабство, твёрдо владеет своим языком, он как бы владеет ключом от своей темницы...
Потом мосье Амель взял грамматику и прочёл весь урок. Франц был удивлён, что так хорошо понимает. Всё, что говорил учитель, было очень, очень легко. Вероятно, он никогда так внимательно не слушал, а учитель никогда так терпеливо не объяснял. Бедный старик как будто хотел, перед тем как уйти, передать им и сразу вложить им в голову все свои познания.
После урока грамматики перешли к письму. Для этого дня мосье Амель приготовил совсем новые, выписанные красивым закруглённым почерком примеры: «Франция, Эльзас, Франция, Эльзас». Прикреплённые к партам, они, точно гирлянды флажков, развевались по всему классу. И до чего же каждый старался, и какая стояла тишина! Только и слышно было, что скрипение перьев по бумаге. Невзначай в комнату влетели майские жуки, но никто не обратил на них внимания, даже малыши, выводившие палочки с таким усердием, с таким старанием, словно и это уже был французский язык.
На крыше школы тихонько ворковали голуби, и, слушая их, Франц задавал себе вопрос, может, их тоже заставят петь по-немецки. Время от времени он отрывал глаза от страницы и видел, что мосье Амель неподвижно сидит на кафедре, всматриваясь в окружающие предметы, как будто желая унести во взгляде свой школьный домик. Подумать только! Целых сорок лет сидел он на этом месте, перед ним был всё тот же двор и тот же класс. Только старые скамьи и парты обтёрлись до глянца; каштановые деревья во дворе вытянулись, а хмель, посаженный им, увивал теперь окна до самой крыши. До чего тяжело ему было прощаться со всем этим и слушать, как топчется наверху сестра, складывая их сундуки! Ведь завтра они уезжали, навсегда покидали здешние края!
И всё же у учителя хватило сил довести занятия до конца. После письма был урок истории; затем малыши тянули: ба, бе, би, бо, бу. И старый Хаузер на задней скамье, надев очки и держа букварь обеими руками, вместе с ними твердил буквы. И он старался как мог: голос его дрожал от волнения, и так потешно было слушать его, что всем хотелось смеяться и плакать. О нет! Франц не забудет этот урок...
Финал урока: колокола и прощальные слова[ред.]
И вдруг церковные часы начали бить полдень, а затем раздался звон к молитве. В тот же миг под окнами грянули трубы пруссаков, возвращавшихся с учения. Мосье Амель побледнел и выпрямился на кафедре. Никогда не казался он Францу таким большим. Учитель начал говорить, что он... он... Но что-то душило его, он не мог договорить. Тогда он повернулся к доске, взял кусок мела и, нажимая изо всех сил, написал огромными буквами: «Да здравствует Франция!» Потом он застыл на месте, припав головой к стене, и без слов сделал ученикам знак рукой: «Теперь кончено... Уходите...»