Песнопевица (Астафьев)
Очень краткое содержание[ред.]
Сибирская река, ≈1950-е годы. Маленькая Галка каждый вечер помогала отцу-бакенщику зажигать бакены на реке.
Девочка деловито собирала лампы и вёсла, пересчитывала снаряжение и строго покрикивала на отца, подражая интонациям покойной матери.
Отец незаметно улыбался, усаживал дочку в лодку и отталкивался от берега. Они поднимались вверх по реке, вставляли лампы в фонари бакенов и зажигали их. Пока отец работал шестом, Галка пела грустные народные песни про любовь и разлуку — других она просто не знала. Голосок её звенел над тёмной водой, и девочка пела всё тише, пока не засыпала прямо в лодке.
— Мы уже приплыли?
— Приплыли, приплыли. Спи, песнопевица. — И отец прижимал её плотнее к себе, а она дышала ему в грудь маленьким, добрым теплом... Родненькая ты моя... Что был бы я без тебя?..
Галка выросла, похоронила отца и уехала в город. Теперь она работала в проектном отделе и порой тихонько напевала старые песни, удивляя сотрудников. По вечерам она выходила на набережную и смотрела на огни бакенов и светлые пароходы, ожидая, что один из них увезёт её туда, где горит единственный тёплый огонёк, о котором она так давно мечтала.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на части — условное.
Жизнь в избушке бакенщика; Галка помогает отцу заправлять лампы[ред.]
Маленькая Галка жила вместе с отцом в избушке на берегу реки. Отец работал бакенщиком и каждый день заправлял керосиновые лампы в деревянных бакенах. Галка неизменно помогала ему: держала воронку, вкручивала горелки с фитилём. После работы они вместе спускались к реке и мыли руки, шоркая их песком с галечником. Запах керосина пропитал всё вокруг — платьишко девочки, избушку, её ладони — но она давно свыклась с ним.
С запахом этим Галка свыклась... Она свыклась и с жизнью в отдельной избушке, без подружек, без детских игр. У неё была одна игра — в бакенщика. Но она не считала это игрой... она работала бакенщиком.
Вечерние сборы и отплытие на реку[ред.]
Едва солнце начинало клониться к горам, Галка принималась хлопотать. Она бегала по деревянным ступенькам крутого яра и носила в лодку лампы, вёсла, ведёрко и телогрейки. Строго насупив белесые бровки, она пересчитывала лампы и, подражая голосу покойной матери, кричала в сторону избушки, торопя отца.
Отец неторопливо спускался к лодке, хлопая широкими голенищами бродней. Он крутил цигарку и начинал хлопать себя по карманам в поисках спичек. Галка сурово выговаривала ему и доставала коробок из кармана телогрейки. Отец прикуривал и незаметно улыбался, глядя на озабоченную дочку. Он усаживал её на беседку, набрасывал телогрейку на спину с остренько выступавшими лопатками, и лодка отчаливала.
Вечерняя река; природа глазами Галки[ред.]
Пока они собирались и поднимали лодку вверх по реке, вечер тихо спускался с гор и перекрашивал весь мир в свой особый свет. В воображении Галки вечер представлялся тихим бородатым дедом: он курил трубку за горой, отчего небо краснело, шевелил бородой, отчего колыхались тени скал в воде. Дед долго укладывался спать, кряхтел и ворочался в лесу, и лишь когда он наконец засыпал, всё вокруг переставало шевелиться и стучать. На реку медленно наползали полосы тумана и оседали в тальниках Заячьего острова.
Пение Галки на реке; зажигание бакенов[ред.]
Отец выгребал к верхнему бакену, держа нос лодки против течения. Галка опускала руку за борт и чувствовала тёплую воду. Кулички обгоняли лодку, стрижа голосами привычную песню. С протоки шумно взлетали утки, а утята в панике разбегались по воде и прятались в листьях. Галка хлопала ладонями и радовалась их суете.
Никаких детских песен Галка не знала, она жила тем, что переняла у взрослых, и песни её сплошь грустные, протяжные...
В золотом садочке канарейка пела,
Пела так уныло, ой, голос раздавался-а-а...
Когда простор реки подхватывал лодку и нёс её на мягких руках, Галка запевала тоненьким голоском грустные протяжные песни про любовь — те, что переняла у взрослых. Она пела про молодого парнишку, прощавшегося с девушкой, и ровно бы сама чувствовала всю горечь разлуки. Отец хватался за бакен, вставлял лампу, зажигал её и отпускал лодку. Огонёк бакена дружески моргал Галке и удалялся в темноту, и она пела только ему одному. Голосишко её становился тише, слова склеивались, головёнка сморенно падала на грудь.
Ночное возвращение домой; мысли отца об одиночестве[ред.]
Отец осторожно перекладывал уснувшую Галку на телогрейку в носу лодки и укрывал сверху. Затем он садился за лопашни и плыл от бакена к бакену, засветляя их, и сплывал по течению к избушке.
Сложив вёсла, уронив натруженные руки на колени, он курил, слушал ночь, себя, тосковал о жене, думал о дочке, которой надо бы мать, но мать никогда уже не вернётся, а мачеха ещё какая и попадётся…
Причалив к берегу, отец выскребал Галку из носа лодки, укутывал в телогрейку и нёс на руках вверх по деревянным ступеням. Если она просыпалась и спрашивала, приплыли ли они, он тихо отвечал: «Приплыли, приплыли. Спи, песнопевица». Он прижимал дочку к себе, останавливался на яру и слушал, как вдали за поворотом реки нарастало шлёпанье плиц буксирного парохода.
Галка выросла; жизнь в городе и тоска по реке[ред.]
Галка выросла в той же избушке бакенщика и похоронила отца на травянистом взлобке рядом с матерью. Повзрослев, она переехала в город и стала работать в большом учреждении за чертёжной доской. Иногда, забывшись, она тихо и грустно запевала старую песню про разлуку, и сотрудники с улыбкой поглядывали на эту молчаливую белокурую девушку, не зная ничего о её прошлом. По вечерам она выходила на набережную, смотрела на мигалки-бакены и провожала глазами светлые многооконные пароходы.