Обломов (Гончаров)/Часть 2/Глава 5
из цикла «Обломов. Часть 2»
Очень краткое содержание[ред.]
Санкт-Петербург, ≈1850-е годы. Обломов проснулся с твёрдым намерением изменить жизнь, однако так и не смог заставить себя действовать. Его друг уехал за границу, взяв с него слово приехать в Париж. Обломов даже заказал дорожное пальто и оформил паспорт, но отъезд всё откладывался.
Тем временем друг познакомил Обломова с молодой женщиной — Ольгой Ильинской. При первой встрече она пристально разглядывала Обломова, отчего тот смущался и не знал, куда деваться. Он заметил, что она наблюдает за каждым его неловким движением, и решил поговорить с ней напрямую.
Между ними завязался разговор: Ольга с мягкой иронией выведала у Обломова признание в лени, а он, смущаясь, отвечал на её вопросы. Вечером Ольга пела, и пение её потрясло Обломова до глубины души.
У него на лице сияла заря пробуждённого, со дна души восставшего счастья; наполненный слезами взгляд устремлён был на неё... – Нет, я чувствую… не музыку… а… любовь! – тихо сказал Обломов.
Ольга поняла, что слово вырвалось у него невольно и было правдой. Обломов, не оглядываясь, выбежал из комнаты. Она долго стояла у фортепьяно, не двигаясь, и лишь грудь её взволнованно поднималась и опускалась.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Теперь или никогда!: внутренняя борьба Обломова и слово обломовщина[ред.]
Проснувшись утром, Илья Ильич Обломов услышал в голове грозные слова: «Теперь или никогда!». Он встал с постели и прошёлся по комнате. Подойдя к запылённому столу, он обнаружил, что чернил и бумаги нет. Тогда он машинально стал чертить пальцем по пыли и, взглянув на написанное, увидел слово «Обломовщина». Он поспешно стёр его рукавом — это слово снилось ему ночью, написанное огнём на стенах, как Бальтазару на пиру.
Вернувшийся слуга Захар нашёл барина не на постели и удивлённо уставился на него.
Пришёл Захар и, найдя Обломова не на постели, мутно поглядел на барина, удивляясь, что он на ногах. В этом тупом взгляде удивления написано было: «Обломовщина!» «Одно слово, – думал Илья Ильич, – а какое… ядовитое!..»
Несостоявшийся отъезд: приготовления к путешествию и новые отговорки[ред.]
Обломов мучительно размышлял над вопросом: идти вперёд или остаться? Он понимал, что активная жизнь означала бы полный разрыв с привычным укладом — халатом, ленью, Захаром. Его деятельный друг Штольц настаивал на отъезде за границу.
Это значит идти вперёд… И так всю жизнь! Прощай, поэтический идеал жизни! Это какая-то кузница, не жизнь; тут вечно пламя, трескотня, жар, шум… когда же пожить? Не лучше ли остаться?
Тем не менее приготовления к путешествию всё же начались. Штольц уехал в Англию, взяв с Обломова слово приехать прямо в Париж. У Ильи Ильича был готов паспорт, заказано дорожное пальто, куплена фуражка. Захар метался по лавкам и мастеровым, проклиная всех, кто выдумал путешествия. Мебель и вещи Обломова Тарантьев перевёз к своей куме на Выборгскую сторону.
Знакомые Обломова с удивлением говорили, что он наконец сдвинулся с места. Однако отъезд так и не состоялся. Накануне отплытия у Ильи Ильича раздулась губа — он объяснил это укусом мухи и решил ждать следующего парохода. Наступил август, Штольц давно был в Париже и слал неистовые письма, но ответа не получал.
Обломов преображённый: новая жизнь на даче рядом с Ольгой[ред.]
Между тем жизнь Обломова неожиданно переменилась. Он поселился на даче в нескольких верстах от города, вставал в семь часов, читал, писал. Халата на нём не было видать — Тарантьев увёз его с вещами. Обломов появлялся в домашнем пальто с лёгкой косынкой на шее, выходил в прекрасно сшитом сюртуке и щегольской шляпе. На лице не было ни сна, ни скуки — появились краски, в глазах блеск и что-то вроде отваги. Причиной этого преображения стала молодая женщина — Ольга Ильинская, с которой его познакомил Штольц. Напротив дачи Ольги оказалась свободная дача, которую Обломов нанял заочно, и теперь проводил с ней время с утра до вечера: читал, гулял, посылал цветы.
Первая встреча с Ольгой у тётки: настойчивый взгляд и смущение с сухарями[ред.]
Штольц привёл Обломова в дом к тётке Ольги, где собрались гости. Обломову было неловко, как обычно в незнакомом обществе. Ольга сидела поодаль от чайного стола, опершись на кресло. Она очень обрадовалась Штольцу, хотя и без бурных внешних проявлений — по лицу разлился ровный покойный свет и появилась улыбка.
Вскоре Штольц куда-то исчез, и Обломов остался под пристальным взглядом Ольги. Он не понимал, что именно она в нём высматривает, и чувствовал себя крайне неловко. Тётка Ольги пригласила его к столу и посадила подле себя.
Желая скрыть смущение, Обломов схватил с подноса такую кучу сухарей, бисквитов и кренделей, что сидевшая рядом девочка засмеялась, а другие гости поглядывали с любопытством. Обломов в панике начал торопливо поедать угощение. Ольга тем временем встала и перешла к бюсту в другом углу — как оказалось, лишь затем, чтобы свободнее наблюдать за ним. За ужином она сидела на другом конце стола, и всякий раз, когда Обломов боязливо оглядывался в её сторону, встречал её взгляд — любопытный, но вместе с тем добрый. После ужина тётка пригласила его на следующий день обедать. Илья Ильич поклонился в знак согласия и уехал домой не в духе.
Образ Ольги в памяти Обломова: портрет героини и новые визиты[ред.]
Настойчивый взгляд Ольги не выходил из головы Обломова. Он не мог уснуть, велел вынести дрянные картины, поправил штору, велел протереть окна — и думал об Ольге. Он восстанавливал в памяти её облик. Ольга не была красавицей в привычном смысле, но если бы её обратить в статую, она была бы статуей грации и гармонии. Нос образовывал чуть заметную грациозную линию, губы большей частью сжаты — признак непрерывно устремлённой на что-нибудь мысли. Серо-голубые глаза всегда бодры и ничего не пропускают. Брови — две русые пушистые почти прямые полоски, одна чуть выше другой, отчего над бровью лежала маленькая складка, в которой будто покоилась мысль. Ходила она с наклонённой немного вперёд головой, стройно и благородно покоившейся на тонкой гордой шее.
Ни жеманства, ни кокетства, никакой лжи, никакой мишуры, ни умысла! Зато её и ценил почти один Штольц, зато не одну мазурку просидела она одна, не скрывая скуки; зато, глядя на неё, самые любезные...
Через три дня Обломов снова пришёл к Ольге. Вечером, когда гости сели за карты, он оказался у рояля вдвоём с ней. Ольга предложила показать ему коллекцию рисунков, привезённых Штольцем из Одессы, и призналась, что хочет, чтобы ему было здесь легко и свободно. Обломов попросил её не смотреть на него так пристально — именно этот взгляд делал его крайне неловким. Ольга пообещала постараться.
Сближение с Ольгой: разговоры, пение и невольное признание в любви[ред.]
На балконе, во время обеда у тётки, Ольга напрямую спросила Обломова, правда ли, что он скучает. Он признался, что немного ленив. Она сказала, что не понимает, как мужчина может быть ленивым. В разговоре выяснилось, что Штольц успел рассказать ей о привычках Ильи Ильича — даже о том, что тот надевал разные чулки. Обломов смутился и едва не схватил шляпу, чтобы уйти. Ольга попросила прощения за неосторожно вырвавшееся слово и пообещала больше не смотреть на него по-прежнему.
Штольц попросил Ольгу спеть. Обломов уклонился от комплиментов, объяснив, что не решается хвалить пение заранее — вдруг она поёт плохо. Ольга в ответ вспомнила историю с сухарями, тут же покраснела и попросила прощения. Обломов назвал это злым предательством, она — маленьким мщением. В итоге он сам попросил её спеть.
Наступил вечер. Засветили лампу, сумрак скрыл очертания лица Ольги. Она пела много арий и романсов. Голос её был чистым и сильным, в нём звучали страдание, предчувствие счастья, радость и зародыш грусти.
От слов, от звуков, от этого чистого, сильного девического голоса билось сердце, дрожали нервы, глаза искрились и заплывали слезами. В один и тот же момент хотелось умереть... и сейчас же опять сердце жаждало жизни…
В заключение Ольга запела «Casta diva». Обломов изнемог от восторга и невольно схватил её за руку, тут же смутившись и попросив прощения. Штольц спросил его, как давно с ним такого не случалось. Ольга мягко заметила, что это могло случиться и от сиплой шарманки под окном, смягчив тем самым остроту момента. Штольц поцеловал каждый палец Ольги и сказал, что она пела сегодня как никогда.
Штольц уехал. Обломов тоже собрался уходить, но не смог остаться и уехал домой. Он не спал всю ночь, бродил по комнате, на заре вышел на улицу и долго ходил по Неве и улицам, не понимая, что чувствует. Через три дня он снова был у Ольги. Вечером, оставшись с ней вдвоём у рояля, он смотрел на неё с таким восхищением, что сам не замечал этого.
Боже мой, какая она хорошенькая! Бывают же такие на свете! – думал он, глядя на неё почти испуганными глазами. – Эта белизна, эти глаза, где, как в пучине, темно и вместе блестит что-то, душа, должно быть!
Ольга снова запела — долго, с волнением, оглядываясь на него и спрашивая, достаточно ли. Щёки её рдели, в глазах вспыхивали сердечные молнии. Обломов тоже был охвачен внутренним огнём. Когда она кончила петь и взглянула на него, его лицо сияло пробуждённым счастьем, глаза были полны слёз. Ольга взяла его за руку и спросила, что с ним. Обломов тихо ответил, что чувствует не музыку, а любовь. Ольга мгновенно оставила его руку. Она поняла, что слово вырвалось у него невольно и что это — истина. Обломов опомнился, схватил шляпу и выбежал из комнаты, не оглядываясь. Ольга долго стояла у фортепьяно, не шевелясь, глядя вниз, и лишь грудь её усиленно поднималась и опускалась.






