Обломов (Гончаров)/Часть 1/Глава 8
Очень краткое содержание главы[ред.]
Санкт-Петербург, ≈1840-е годы. Проводив утренних гостей, Илья Ильич снова лёг на диван, предаваясь сладким мечтам о переустройстве имения и будущей семейной жизни. Однако уличный шум и требования слуги вернули его к суровой реальности.
Обломов безуспешно попытался написать письмо домохозяину и проверить счета, но лишь расстроился из-за расходов и отсутствия чернил. Визит доктора окончательно испортил настроение: врач предрёк скорый удар и велел ехать за границу, избегая волнений. Это, как и напоминание слуги о переезде с квартиры, испугало героя.
Захар неосторожно заметил, что «другие» переезжают легко, чем глубоко уязвило барина. Илья Ильич произнёс патетическую речь о своём превосходстве над теми, кто вынужден трудиться, доведя слугу до слёз раскаяния. Оставшись один, герой ощутил горькую тоску.
А между тем он болезненно чувствовал, что в нём зарыто, как в могиле, какое-то хорошее, светлое начало... или лежит оно, как золото в недрах горы, и давно бы пора этому золоту быть ходячей монетой.
Пытаясь понять причины своей апатии, он так и не нашёл ответа и вскоре крепко уснул.
Подробный пересказ[ред.]
Деление на главы — условное.
Сладкие грезы об Обломовке и раздражающая реальность[ред.]
В кабинете Ильи Ильича царила тишина, напоминавшая могильную. Слуга ожидал, что барин позовёт его, чтобы начать писать, но, заглянув в щель, обнаружил хозяина лежащим на диване с книгой. На напоминание о необходимости умыться и заняться делами Обломов ответил отрывисто, сославшись на чтение, хотя на самом деле лишь пробежал глазами страницу, оставленную месяц назад, и вновь погрузился в мечты.
Его воображение рисовало идиллические картины будущего устройства имения. Он мысленно перестраивал дом, намечал размеры комнат и даже планировал замену яблонь на акации в саду. Мысли о фруктах перенесли его на несколько лет вперёд, в уже благоустроенную деревню.
Ему представилось, как он сидит в летний вечер на террасе... под непроницаемым для солнца навесом деревьев, с длинной трубкой и лениво втягивает в себя дым, задумчиво наслаждаясь открывающимся... видом...
В этих грёзах его окружала семья, а верный друг Штольц гостил в доме. Обломов представлял себе беззаботную жизнь в кругу близких людей.
Теперь его поглотила любимая мысль... о маленькой колонии друзей... ему видятся все ясные дни... с неувядающим аппетитом; будет вечное лето, вечное веселье, сладкая еда да сладкая лень.
Однако суровая проза жизни грубо вторглась в его поэтические видения. Со двора доносились крики торговцев, лай собак и стук топоров с соседней стройки, разрушая гармонию. Илья Ильич с тоской думал о несовершенстве столичного существования.
— Что за жизнь! Какое безобразие этот столичный шум! Когда же настанет райское, желанное житьё? Когда в поля, в родные рощи? ... Лежать бы теперь на траве... да глядеть сквозь ветки на солнышко...
Бытовые дрязги и неудачная попытка заняться делами[ред.]
Воспоминание о плане и письме старосте заставило Илью Ильича подняться. Он позвал слугу и потребовал завтрак, утверждая, что вчера оставался сыр и медные деньги. Слуга же упрямо отрицал наличие и того, и другого, вступая в привычное препирательство с барином.
Вскоре Захар вернулся с подносом, но, пытаясь закрыть дверь ногой, уронил всё на пол. Разбитая рюмка и упавшая булка вызвали гнев Обломова, который заставил слугу поднять уроненное, насмехаясь над его неловкостью. После завтрака Захар вновь напомнил о необходимости освободить квартиру, так как управляющий присылал подрядчика. Илья Ильич пытался игнорировать эти слова, но слуга настаивал, напоминая о необходимости написать письмо домохозяину. Обломов, раздосадованный настойчивостью слуги, назвал его «ядовитым человеком». Поиски чернил и бумаги превратились в новую проблему: чернил в чернильнице почти не оказалось, а бумагу с трудом нашли.
Наконец, Илья Ильич сел писать черновик письма хозяину дома. Однако дело не спорилось: фразы выходили корявыми, слова «который» и «что» повторялись слишком часто, создавая тавтологию. Попытки переставить слова приводили лишь к бессмыслице. Измученный грамматическими трудностями и отвыкший от делового письма, Обломов в раздражении разорвал начатое послание и бросил обрывки на пол, решив отложить это занятие. Захар подобрал бумажки и тут же предъявил счета от лавочников.
Итоги подсчётов повергли Илью Ильича в ужас. Сумма долга мяснику, хлебнику и зеленщику показалась ему разорительной. Он обвинял слугу в расточительстве, спрашивая, куда уходит столько провизии, на что Захар огрызался и ссылался на гостей. Попытка пересчитать итог привела к путанице: цифры каждый раз выходили разные, и Обломов, махнув рукой, велел подать счета завтра, сославшись на более важные заботы.
Вердикт врача: изменение образа жизни или удар[ред.]
Размышления Ильи Ильича прервал звонок. Вошел благообразный гость с лоснящейся лысиной и заботливо-внимательным выражением лица.
Обломов начал жаловаться на здоровье: тяжесть под ложечкой, изжогу и одышку. Врач, проверив пульс и расспросив о симптомах, вынес суровый приговор, предрекая скорую кончину при сохранении текущего режима.
— Если вы ещё года два-три проживёте в этом климате да будете всё лежать, есть жирное и тяжёлое — вы умрёте ударом. Обломов встрепенулся. — Что ж мне делать? Научите, ради бога! — спросил он.
Медик предписал немедленную поездку за границу: в Киссинген, Эмс, а затем в Швейцарию. Рекомендации включали полный отказ от умственного напряжения, чтения и писания, а также соблюдение диеты и активный образ жизни — верховую езду, танцы и развлечения в Париже. Илья Ильич слушал эти советы с нескрываемым ужасом. Идея ехать в Тироль или Египет, двигаться и ограничивать себя в еде казалась ему невыполнимой. Доктор ушел, оставив пациента в подавленном состоянии, сжавшимся в комок от страха и безысходности.
Новый спор о переезде и роковое сравнение[ред.]
Пока Обломов сидел, погружённый в мрачные мысли после визита врача, Захар вновь робко спросил, что передать управляющему насчёт квартиры. Этот вопрос вызвал у Ильи Ильича взрыв негодования. Он упрекал слугу в желании сжить его со свету напоминаниями о переезде, который был для него равносилен катастрофе. Захар, не желая доводить дело до скандала, попытался возразить, что другие люди переезжают и ничего страшного не происходит.
Обломов принялся красочно описывать ужасы переезда: ломку вещей, шум, пыль, потерю привычного комфорта, когда невозможно найти ни трубки, ни стакана. Он рисовал картины хаоса, где картины валяются на полу, а сапоги лежат в одном узле с чаем. Для Ильи Ильича сама мысль о том, чтобы встать утром в чужой квартире без воды и дров, была невыносима. Он уверял, что тоска загрызёт его на новом месте, где даже вид из окна будет другим. Захар, смиренно слушавший эти ламентации, неосторожно заметил, что «другие не хуже нас, да переезжают».
Это замечание произвело эффект разорвавшейся бомбы. Обломов, потрясённый до глубины души, с иронией поклонился слуге и выгнал его вон, глубоко оскорблённый тем, что Захар посмел сравнить его с «другими». Это слово стало для него символом унижения.
Я другой!: отповедь Захару и защита барского достоинства[ред.]
Илья Ильич долго не мог успокоиться, расценив слова слуги как нарушение своих прав на исключительность. Он решил проучить Захара и объяснить ему всю гнусность такого сравнения. Торжественно и протяжно кликнув слугу, Обломов заставил его стоять перед собой и чувствовать вину. Он начал допрос, наслаждаясь смущением Захара, который не понимал сути своего проступка, но ощущал надвигающуюся «патетическую сцену». Барин потребовал ответа: понимает ли Захар, что такое этот «другой»?
«Другой»... есть голь окаянная, грубый, необразованный человек... Трескает-то он картофель да селёдку. Нужда мечет его из угла в угол, он и бегает день-деньской... Вот это так «другой»!
Обломов с жаром доказывал, что «другой» сам чистит сапоги, сам одевается и бегает по делам. Себя же он противопоставил этому образу, подчёркивая свою беспомощность как признак высокого положения и избранности.
Разве я мечусь, разве работаю? Мало ем, что ли?.. Разве недостаёт мне чего-нибудь? Кажется, подать, сделать — есть кому! Я ни разу не натянул себе чулок на ноги, как живу, слава богу!
Он напомнил Захару, что был воспитан нежно, никогда не терпел холода и голода и не занимался чёрным трудом. Более того, Илья Ильич заявил, что его лежание на диване не есть праздность, а тяжёлый душевный труд ради блага крестьян.
Ты, может быть, думаешь... что я лежу как пень да сплю; нет, не сплю я, а думаю всё крепкую думу, чтоб крестьяне не потерпели ни в чём нужды... чтоб не плакались на меня господу богу...
Обломов упрекал слугу в неблагодарности, упоминая, что даже в своём плане устройства имения выделил Захару особый дом и огород. Захар, окончательно сражённый словом «благодетельствует» и упрёком в том, что он «змея», разрыдался. Барин и сам растрогался собственной речью, чувствуя себя непонятым и неоценённым мучеником забот.
Раскаяние слуги и погружение в привычный сон[ред.]
Сцена завершилась примирением: Обломов попросил квасу и отпустил Захара с миром, поручив ему уладить дело с хозяйкой, чтобы не переезжать. Илья Ильич решил отложить все дела — письмо и план — на завтра, так как до обеда оставалось мало времени. Захар плотно закрыл шторы, ворча про себя на барина, который так мастерски умел говорить «жалкие слова», раздирающие душу. Оставшись один, Обломов успокаивал себя надеждами на «авось» и «как-нибудь», которые служили ему защитой от тревог. Постепенно дремота овладевала им, но вдруг сознание прояснилось, и он задался мучительным вопросом: почему он такой? Он начал сравнивать себя с тем самым «другим» уже в ином ключе.
Ему грустно и больно стало за свою неразвитость... и зависть грызла его, что другие так полно и широко живут, а у него как будто тяжёлый камень брошен на узкой и жалкой тропе его существования.
Илья Ильич с горечью осознал, что в нем зарыто светлое начало, которое так и не нашло выхода, задавленное «обломовщиной», хотя само это слово еще не прозвучало. Он пытался найти виноватого, даже подумал на Захара, но быстро устыдился этой мысли. Пытаясь разгадать причину своей апатии и неспособности жить полноправной жизнью, он так и не нашел ответа. Мысли его спутались, и вскоре из кабинета раздалось ровное храпение.