Нежить (Набоков)
Деление пересказа на главы — условное.
Приход таинственного гостя из прошлого[ред.]
Поздним вечером рассказчик сидел за письменным столом и задумчиво обводил пером круглую тень чернильницы.
В дальней комнате пробили часы, а ему, мечтателю, померещилось, что кто-то стучится в дверь — сперва тихонько, потом всё громче. Стукнуло двенадцать раз подряд. Он позволил войти. Дверная ручка застенчиво скрипнула, склонилось пламя слезящейся свечи, и в комнату бочком вынырнул из прямоугольника мрака согнутый, серый человек, запорошённый пыльцой морозной и звёздистой ночи.
Рассказчик знал лицо гостя — давно знал! Правый глаз был ещё в тени, левый пугливо глядел на него, продолговатый, дымчато-зелёный, и зрачок рдел, как точка ржавчины. Мшисто-серый клок на виске, бледно-серебристая, едва приметная бровь, смешная морщинка у безусого рта — всё это дразнило, бередило смутно память.
Правый глаз был ещё в тени, левый пугливо глядел на меня... А этот мшисто-серый клок на виске... как это всё дразнило, бередило смутно память мою! Я встал -- он шагнул вперёд.
Рассказ Лешего о бегстве из разорённой России[ред.]
Худое пальтишко на госте было застёгнуто как-то не так, по-женски. В руке он держал тёмный, неладный узелок — шапки не было вовсе. Рассказчик знал его — даже, пожалуй, любил, только никак не мог придумать, где и когда они встречались. С приветливым бормотаньем он пожал лёгкую, холодную руку гостя и указал на дряхлое кресло. Гость сел, как ворона на пень, и заговорил торопливо. Он сказал, что на улицах жутко, поэтому зашёл проведать. Напомнил, что они когда-то, бывало, резвились вместе, аукались — там, на родине.
Голос гостя словно ослепил рассказчика, в глазах запестрело, голова закружилась. Он вспомнил счастье, гулкое, безмерное, невозвратное счастье. Рядом с ним и вправду кто-то сидел — костлявый, нелёпый, в ушастых немецких сапожках, и голос его звенел, шелестел, золотой, сочно-зелёный, знакомый.
Гость представился — он был прежним Лешим, задорной нежитью, но и ему пришлось бежать.
Ну вот -- вспомнил... Да, я -- прежний Леший, задорная нежить... А вот и мне пришлось бежать... Он вздохнул глубоко, и почудилось мне вновь -- тучи шатучие, высокие волны листвы...
Леший нагнулся к рассказчику, мягко заглянул в глаза и спросил, помнит ли тот их лес, ель чёрную, берёзу белую. Всё вырубили. Жаль было Лешему нестерпимо — видел, как берёзки хрустят, валятся, а чем поможешь? В болото загнали его, плакал он, выл, выпью бухал, да скоком-скоком в ближний бор.
Помнишь лес наш, ель чёрную, берёзу белую? Вырубили... Жаль было мне нестерпимо; вижу, берёзки хрустят, валятся, а чем помогу? В болото загнали меня, плакал я... да скоком-скоком в ближний бор.
Тосковал он там, всё отхлипать не мог. Только стал привыкать — глядь, бора и нет, одно сизое гарево. Опять пришлось побродяжить. Подыскал себе лесок — хороший лесок был, частый, тёмный, свежий, а всё как-то не то. Бывало, от зари до зари играл, свистал неистово, бил в ладоши, прохожих пугал. Но тут он присмирел, невесёлое было новоселье. Днём и ночью вокруг всё трещало. Раз, под вечер, выскочил он на прогалину — видит, лежат люди, кто на спине, кто на брюхе. Стал он ветвями встряхивать, шишками лукаться, шуршать, гукать. Битый час провозился — всё ни к чему.
Раз, под вечер, выскочил я на прогалину -- вижу, лежат люди... А как ближе взглянул, так и обмер. У того голова на одной красной ниточке висит, у того вместо живота -- ворох толстых червей...
Не вытерпел он, завыл, подпрыгнул и давай бежать. Долго скитался по лесам разным, а всё житья нет. То тишь, пустыня, скука смертная, то жуть такая, что и лучше не вспоминать. Наконец решился: в мужичка перекинулся, в бродягу с котомкой, да и ушёл совсем — прощай, Русь! Там ему братец помог.
Плач по утраченному волшебству России[ред.]
Водяной тоже спасался.
Он всё дивился: времена, говорит, какие настали — просто беда. И то сказать: он хоть и встарь баловался, людей заманивал, уж очень был гостеприимен, да зато как лелеял, как ласкал их у себя на золотом дне, какими песнями чаровал! А нынче, говорит, все только мертвецы плывут, видимо-невидимо, а влага речная что руда, густая, тёплая, липкая, дышать нечем. Он Лешего и взял с собой, сам в дальнем море мыкается, а Лешего на туманный бережок по пути высадил — иди, брат, найди себе кустик. Ничего он не нашёл и попал в этот чужой, страшный, каменный город. Стал человеком, воротнички, сапожки, всё как следует — даже научился говорить по-ихнему.
Леший приумолк. Глаза его блестели, как мокрые листья, руки скрещены были, и в зыбком отблеске заплывшей свечи странно-странно мерцали бледные волосы, налево зачёсанные. Он снова заговорил — знал, что рассказчик тоже тоскует, но его тоска, по сравнению с буйной, ветровой тоской Лешего, лишь ровное дыханье спящего. И подумать только: никого из племени их на Руси не осталось. Одни туманом взвились, другие разбрелись по миру.
Родные реки печальны, ничья резвая рука не расплескивает лунных заблестков, сиротеют, молчат случайно не скошенные колокольчики — прежние голубые гусли лёгкого Полевого, соперника Лешего.
Косматый, ласковый Постен покинул, плача, опозорённый, оплёванный дом рассказчика, и зачахли рощи, умилительно-светлые, волшебно-мрачные рощи.
А ведь мы вдохновенье твоё, Русь, непостижимая твоя красота, вековое очарованье... И все мы ушли, изгнанные безумным землемером. Друг, я скоро умру... скажи, что любишь меня, бездомного призрака...
Леший попросил рассказчика сказать что-нибудь, сказать, что любит его, бездомного призрака, подсесть ближе, дать руку. Зашипев, погасла свеча. Холодные пальцы коснулись ладони рассказчика, грустный, знакомый смех прозвенел и умолк.
Зашипев, погасла свеча. Холодные пальцы коснулись ладони моей... Когда я зажёг свет, уж никого в кресле не было... Только в комнате чудесно-тонко пахло берёзой да влажным мхом...