Матрёнин двор (Солженицын)/Глава 1

Этот пересказ создан с помощью искусственного интеллекта. Он может содержать ошибки. Вы можете помочь проекту, сверив его с оригинальным текстом, исправив ошибки и убрав этот шаблон.

🌾

Солженицын, Александр Исаевич

Матрёнин двор. Глава 1

1963

Краткое содержание главы
из цикла «Матрёнин двор»

Оригинал читается за 30 минут

Микропересказ

Учитель, вернувшийся из ссылки, поселился у больной, но доброй крестьянки. Она жила в нищете, бесплатно трудилась на других и долго добивалась пенсии. Зимой выплаты назначили, и её жизнь наладилась.

Очень краткое содержание

Россия, 1956 год. Вернувшись из ссылки, учитель математики отправился искать тихое место в глубинке. Он попросил работу в отделе образования Владимирской области и получил направление в посёлок Торфопродукт.

Рассказчик (Игнатич) — рассказчик; мужчина средних лет, учитель математики, вернувшийся из лагеря и ссылки, ищет тихий уголок России, наблюдательный, терпеливый, интеллигентный.

Промышленный посёлок с бараками и шумом его разочаровал. На местном базаре он познакомился с женщиной из соседней деревни Тальново и попросил её помочь найти жильё. Та привела его к одинокой пожилой крестьянке Матрёне.

Матрёна Васильевна Григорьева — пожилая женщина около 60 лет, одинокая крестьянка, добрая, безотказная, трудолюбивая, болезненная; кругловатое жёлтое лицо, блекло-голубые глаза, лучезарная улыбка.

Рассказчик поселился у Матрёны. Изба была старая, с мышами и тараканами, но тихая — без радио. Матрёна жила в бедности: пенсии долго не платили, в колхозе работала за трудодни, а не за деньги. Она часто болела, но не жаловалась и не сидела без дела. Когда бюрократические хлопоты по оформлению пенсии изматывали её,

И не столам конторским кланяясь, а лесным кустам, да наломавши спину ношей, в избу возвращалась Матрёна уже просветлённая, всем довольная, со своей доброй улыбкой.

К зиме жизнь наладилась: Матрёне наконец назначили пенсию, она купила новую одежду и повеселела. Рассказчик привык к скромному быту и ценил доброту хозяйки.

Подробный пересказ

Деление пересказа на главы — условное.

Возвращение из ссылки и поиск тихого уголка России. Случайное открытие Тальнова

Летом 1956 года рассказчик возвращался из далёкой пустыни наугад — просто в Россию. Его никто нигде не ждал: он задержался с возвратом почти на десять лет. Душа тянулась в среднюю полосу, в тишину и лесной покой.

Мне просто хотелось в среднюю полосу – без жары, с лиственным рокотом леса. Мне хотелось затесаться и затеряться в самой нутряной России – если такая где-то была, жила.

Во Владимирском облоно рассказчику неожиданно дали направление в место с красивым названием Высокое Поле. Деревня на взгорке среди лесов оказалась именно такой, о какой он мечтал, — но там не пекли хлеба и ничем не торговали. Пришлось вернуться в отдел кадров и просить другое место. На этот раз в приказе появилось слово «Торфопродукт» — унылый посёлок с бараками, фабричной трубой и узкоколейкой. Рассказчик приуныл, однако ранним утром на крохотном базарце встретил женщину с певучей, умильной речью.

Торговка молоком — женщина из деревни Тальново, торгует молоком на базарце; певучая, умильная речь; помогает рассказчику найти жильё.

Она рассказала, что за железнодорожным полотном есть деревня Тальново, а дальше тянется целый край деревень — Часлицы, Овинцы, Спудни, Шевертни, Шестимирово. Эти названия повеяли на рассказчика ветром успокоения и обещали настоящую, кондовую Россию. Он попросил проводить его в Тальново и помочь найти жильё.

Знакомство с Матрёной и её ветхой избой. Решение остаться на постой

Обойдя нескольких хозяек, женщина привела рассказчика к покосившейся избе у подпруженной речушки с ивами и утками на пруду. Здесь жила Матрёна Васильевна Григорьева.

Строено было давно и добротно, на большую семью, а жила теперь одинокая женщина лет шестидесяти. Когда я вошёл в избу, она лежала на русской печи... накрытая неопределённым тёмным тряпьём...

Матрёна болела и предупреждала, что порой недуг валит её на два-три дня и она не сможет прислуживать. Она называла других хозяек, у кого будет покойней, но рассказчик уже понял, что его жребий — именно эта тёмноватая изба. Здесь не было радио, не с кем было пустословить, и это его устраивало. После недолгих уговоров Матрёна согласилась принять постояльца. Договорились о цене и о том, что школа привезёт машину торфа на зиму.

Соседи по избе: кошка-калека, мыши за обоями и тараканы

Кроме хозяйки и рассказчика, в избе обитали кошка, мыши и тараканы. Кошку Матрёна подобрала из жалости: та была колченогой и при прыжке с печи ударялась о пол тремя ногами сразу, берегя больную четвёртую. Мышей кошка ловила исправно, однако достать их за пятислойными обоями, отставшими от стен, не могла — там пролегали целые мышиные ходы. Тараканы хозяйничали в кухоньке по ночам: стоило зажечь лампочку, как пол, скамья и стена оказывались сплошь бурыми и шевелящимися. Рассказчик приносил из химического кабинета буру и травил их, но Матрёна боялась заодно отравить кошку, и травлю приходилось прекращать — тараканы плодились вновь. Со временем рассказчик свыкся с тихим шорохом ночной жизни избы: в нём не было ничего злого и лживого.

Утренний уклад Матрёны. Нехитрый быт и скромное угощение рассказчика

Матрёна вставала в четыре-пять утра. Она тихо топила русскую печь, доила козу — единственную свою живность, — носила воду и варила в трёх чугунках: один для постояльца, один для себя, один для козы. Картошку из подполья она распределяла по справедливости: рассказчику — с куриное яйцо, себе — мелкую, козе — самую мелкую. Рассказчик просыпался поздно и неизменно слышал из-за перегородки тёплое мурчание: «М-м-мм… также и вам!» — и вслед за тем: «А завтрак вам приспе-ел». На завтрак бывала картошка в мундире, суп или ячневая каша. Еда нередко пригорала или была недосолена, но рассказчик ел всё безропотно. В ответ на благодарность Матрёна обезоруживала его лучезарной улыбкой: «На чём? На своём на добром?»

Осенние заботы и обиды Матрёны: хождение по инстанциям ради пенсии и болезнь

Той осенью у Матрёны накопилось много обид. Соседки надоумили её добиваться пенсии по новому закону. Однако получить её оказалось крайне трудно.

Наворочено было много несправедливостей с Матрёной: она была больна, но не считалась инвалидом; она четверть века проработала в колхозе, но... не полагалось ей пенсии за себя...

Добиваться пенсии можно было лишь за мужа — как за потерю кормильца, — а муж пропал без вести ещё в начале войны, пятнадцать лет назад. Нужно было собрать справки из разных мест о его стаже и заработке, заверить их, обойти собес, сельсовет и поселковый совет — все они располагались в разных сторонах, в десятках километров от Тальнова. Два месяца Матрёну гоняли из канцелярии в канцелярию — то за точкой, то за запятой, то секретаря не было, то печати. «Притесняют меня, Игнатич, — жаловалась она. — Иззаботилась я». Но лоб её ненадолго оставался омрачённым: стоило взяться за лопату, уйти за торфом или по ягоды — и она возвращалась просветлённой, с доброй улыбкой. Временами Матрёну валила тяжёлая немочь, и она сутки-двое лежала пластом. В такие дни приходила её близкая подруга Маша и обихаживала козу, топила печь.

Маша — пожилая женщина, близкая подруга Матрёны с молодых лет, помогает ухаживать за козой и топить печь, когда Матрёна болеет.

Воровство торфа на зиму и безвозмездная помощь всем вокруг

Топлива в посёлке жителям не продавали — торф везли только начальству и приближённым. Бабы собирались по пять-десять человек и тайком таскали торф со штабелей на болотах, унося за раз мешок весом в два пуда. Матрёна ходила за торфом по нескольку раз в день и в хорошие дни приносила по шесть мешков. Свой торф она прятала под мостами и каждый вечер забивала лаз доской. Иногда устраивались облавы, мешки бросали и разбегались, но зима гнала снова.

Как лошадей не стало, так чего на себе не припрёшь, того и в дому нет. Спина у меня никогда не заживает. Зимой салазки на себе, летом вязанки на себе, ей-богу правда!

Помимо торфа, Матрёна косила траву для козы по обочинам и болотным островкам, копала картошку, собирала ягоды. Жена нового председателя колхоза — городская, решительная женщина в коротком сером полупальто — приходила без предупреждения и требовала: «Товарищ Григорьева! Надо будет завтра ехать навоз вывозить!» Матрёна не умела отказывать и шла, хотя работа была неоплачиваемой.

Жена председателя — женщина городская, решительная, властная; короткое серое полупальто, грозный взгляд; приходит к Матрёне с требованием выйти на колхозные работы.

Тем более не обходилась без Матрёны ни одна пахота огорода... На то и звали Матрёну в помощь. – Что ж, платили вы ей? – приходилось мне потом спрашивать. – Не берёт она денег.

Улучшение жизни Матрёны к зиме. Её вера, характер и отклики на радио

К середине зимы жизнь Матрёны неожиданно наладилась. Ей наконец назначили пенсию — около восьмидесяти рублей, — и ещё сто с лишним она получала от школы и от рассказчика. Соседки начали завидовать. На новые деньги Матрёна скатала валенки, купила телогрейку, а деревенский портной-горбун сшил ей пальто из старой железнодорожной шинели, которую подарила бывшая воспитанница Кира.

Кира — бывшая воспитанница Матрёны; её муж — машинист из Черустей, подаривший Матрёне железнодорожную шинель.

В подкладку нового пальто Матрёна зашила двести рублей — на похороны — и повеселела: «Маненько и я спокой увидала, Игнатич». За два зимних месяца болезнь её не навещала. По вечерам она стала чаще ходить к Маше — щёлкать семечки. На Крещенье рассказчик застал в избе пляску и познакомился с тремя сёстрами Матрёны, которые звали её лёлькой или нянькой.

Сёстры Матрёны — три родные сестры Матрёны, называют её «лёлька» или «нянька» как старшую; появляются на Крещенье, прежде редко навещали сестру.

Матрёна не была истово верующей — скорее язычницей с суевериями. Она не молилась на виду, но каждое дело начинала словами «с Богом!» и так же провожала рассказчика в школу. В красном углу стояли иконы, в праздники зажигалась лампадка. Грехов у неё, замечал рассказчик, было меньше, чем у колченогой кошки. Немного отдышавшись от забот, Матрёна стала внимательнее слушать радиоприёмник постояльца. Новости о бесконечных банкетах с иностранными делегациями вызывали у неё хмурое: «Ездят-ездят, чего-нибудь наездят». Пение Шаляпина она отвергла решительно: «Не. Не так. Ладу не нашего. И голосом балует». Зато романсы Глинки тронули её до слёз.

Зато и вознаградила меня Матрёна. Передавали как-то концерт из романсов Глинки. И вдруг... вышла из-за перегородки растеплённая, с пеленой слезы в неярких своих глазах: – А вот это – по-нашему...

За основу пересказа взято издание рассказа из 1-го тома собрания сочинений Солженицына в 30 томах (М.: Время, 2007). Обложка и портреты персонажей созданы с помощью ИИ.