Далёкая и близкая сказка (Астафьев)
Очень краткое содержание[ред.]
Сибирское село, ≈1930-е годы. Осенним вечером мальчик-рассказчик остался один у деревенской мангазины и вдруг услышал звуки скрипки, доносившиеся из соседней караулки.
Играл на скрипке Вася-поляк — сторож мангазины, которого в селе побаивались и сторонились.
Музыка захватила мальчика: в ней он слышал образы Енисея, зимнего обоза, умершей матери. Осмелев, он зашёл в избушку и попросил сыграть ещё. Вася не удивился гостю и заиграл снова — тише и мягче.
Играя, Вася рассказал, что музыку написал его земляк Огинский на границе, прощаясь с родиной навсегда. Сам Вася родился в дороге — его родителей-поляков сослали в Сибирь. Он никогда не видел Польши, но тосковал по ней всю жизнь. После этой ночи мальчик не боялся пройти мимо кладбища и даже постоял у могилы матери.
Вася вскоре ослеп и умер. Мальчик положил ему в гроб скрипку. Годы спустя, на войне в разрушенном польском городе, рассказчик снова услышал ту же музыку — теперь она звучала боевым призывом.
Музыка властвовала над оцепенелыми развалинами, та самая музыка, какую, словно вздох родной земли, хранил в сердце человек, который никогда не видел своей родины, но всю жизнь тосковал о ней.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Завозня, караулка и загадочный Вася-поляк[ред.]
На задворках сибирского села стояла большая бревенчатая завозня — общественный склад, где хранили артельный инвентарь и семена. Рядом с ней ютилась маленькая караулка, прижавшаяся к каменной осыпи под увалом. Сзади неё из камней сочился ключ, а хмель и черемуха так оплели избушку, что та напоминала косматую одноглазую голову. Ребятишки охотно толпились у завозни — играли в прятки, рубились в бабки, — но к самой караулке не приближались. Лишь самые смелые украдкой заглядывали в её окно и, ничего не разглядев, с воплями убегали прочь.
В этой караулке жил Вася-поляк.
Единственный человек в селе, носивший очки, он вызывал пугливую учтивость и у детей, и у взрослых. Жил Вася тихо, зла никому не причинял, но редко кто заходил к нему. Изредка, очень редко, он играл на скрипке — и именно здесь, возле завозни, рассказчик впервые в жизни услышал эту музыку.
Вася в гостях у бабушки. Рассказчик узнаёт, что Вася слепнет[ред.]
Однажды Вася пришёл к бабушке рассказчика — попросил о чём-то, и та усадила его пить чай, заварив сухую траву в чугунке.
Вася пил чай из стакана, стеснительно ел, выпил лишь один стакан и, сколько бабушка его ни уговаривала, от угощения отказался. Церемонно откланявшись, он унёс в одной руке глиняную кринку с травяным наваром, в другой — черемуховую палку. Когда дверь за ним закрылась, бабушка вздохнула: «Господи, Господи! Доля ты тяжкая… Слепнет человек.» Вечером того же дня рассказчик впервые услышал Васину скрипку.
Осенний вечер у завозни. Первая встреча со скрипкой[ред.]
Была ранняя осень. Ребятишки, не взятые на пашню из-за малолетства, поиграли у завозни и разошлись по домам. Рассказчик остался один — лежал на бревенчатом въезде и ждал, когда с увала загремят телеги с пашни.
Стемнело. За Енисеем затемнело, в небо выкатился огрызок луны, кладбищенские кресты за Фокинской речкой побелели, из завозни скрипнуло что-то жуткое. Мальчик уже готов был броситься бежать, как вдруг из-под увала, из сплетений хмеля и черемух возникла музыка и пригвоздила его к стене.
Один я, один, кругом жуть такая, и ещё музыка — скрипка. Совсем-совсем одинокая скрипка. И не грозится она вовсе. Жалуется. И совсем ничего нет жуткого. И бояться нечего. Дурак-дурачок! Разве музыки можно бояться?
Музыка рисовала перед мальчиком картины: тихий Енисей с плотом и огоньком, длинный скрипучий обоз, уходящий в студёные торосы, больную девочку с сохнущей рукой, которую везли в город лечить. Вспомнилась собственная болезнь — малярия, страх оглохнуть навсегда, как глухой двоюродный брат Алёшка, и мама, являвшаяся в лихорадочном сне с холодной рукой.
Потом скрипка будто взорвалась — поток хлестал из скалы, ломал деревья, грозил смести всё вокруг. Но скрипка сама всё потушила, и снова зазвучала тихая тоска одинокого человека.
Мир не сгорел, ничего не обрушилось. Всё на месте. ... Всё-всё на месте. Только сердце моё, занявшееся от горя и восторга, как встрепенулось, как подпрыгнуло, так и бьётся у горла, раненное на всю жизнь музыкой.
В Васиной каулке. Второе слушание скрипки и рассказ об Огинском[ред.]
Не в силах уйти, мальчик пробрался к караулке и заглянул в окно. В слабом свете прогоревшей печки он увидел Васю, полулежавшего на топчане с закрытыми глазой рукой глазами; скрипка покоилась у него на груди. Мальчик тихонько вошёл, сел на порог и попросил сыграть ещё. Вася не удивился — будто знал, что кто-то здесь есть. Он велел подбросить дров в печку и, когда огонь разгорелся, вскинул скрипку к плечу.
Музыка звучала та же, но мягче и добрее — тревога лишь угадывалась в ней. Играя, Вася заговорил вслух, будто думая про себя. Он объяснил, что эту музыку написал его земляк — польский композитор Огинский.
Если у человека нет матери, нет отца, но есть родина, — он ещё не сирота. ... Всё проходит: любовь, сожаление о ней, горечь утрат, даже боль от ран проходит, но никогда-никогда не проходит и не гаснет тоска по родине…
Вася рассказал, что Огинский написал этот полонез в корчме на границе, прощаясь с родиной навсегда. Композитора давно нет на свете, но его боль и любовь к родной земле живы до сих пор. Скрипка постепенно затихала, голос её растягивался тонкой светлой паутинкой и почти беззвучно оборвался. Печка потухла. Вася из темноты сказал мальчику, что уже поздно и бабушка будет беспокоиться. Мальчик прошептал «спасибо», выскочил из избушки и пошёл домой.
Ночная прогулка. Могила матери, берег Енисея и рассказ бабушки о Васе[ред.]
Растроганный, мальчик не побоялся зайти на кладбище и постоял у могилы матери.
Потом он долго сидел на яру над Енисеем, слушая, как река шумит у каменных бычков. Неспокойная вода успокаивала его. В душе звучала Васина музыка о неистребимой любви к родине, и всё вокруг — река, скалы, молчаливое село — ощущалось как своя, близкая и тревожная земля. Глухой ночью мальчик вернулся домой. Бабушка по лицу угадала, что в душе его что-то свершилось, и не стала бранить. Узнав, что внук слушал скрипку, она сказала: «Вася-поляк чужое, батюшко, играет, непонятное. От его музыки бабы плачут, а мужики напиваются и буйствуют…» Уложив мальчика под одеяло, бабушка рассказала историю Васи: его родители были польскими ссыльными, пригнанными в Сибирь после восстания против русского царя. Вася родился прямо в дороге, на подводе, под тулупом конвоира, и нога его ознобилась ещё в младенчестве. Родители умерли на чужбине, и Вася всю жизнь прожил при мангазине сторожем, одиноким и никому особо не нужным.
Старость и смерть Васи. Похороны: скрипка в гробу[ред.]
Спустя несколько лет мангазину перестали использовать — в городе построили элеватор. Вася остался не у дел, к тому времени он окончательно ослеп. Какое-то время он ещё собирал милостыню, но потом и ходить не смог. Бабушка и другие старухи стали носить еду в его избушку. Однажды бабушка принялась шить покойницкую рубаху — и мальчик побежал к караулке. Дверь была распахнута, люди заходили без шапок и выходили с тихими опечаленными лицами. Васю вынесли в маленьком, почти мальчишеском гробу.
Зайдя в опустевшую избушку, мальчик увидел на стене скрипку и сунул в карман оставленные на столе очки. Он догнал похоронную процессию и, когда бывшая церковная староста — тёмнолицая старуха — зашепталась с бабушкой о том, чтобы продать скрипку и возместить расходы, мальчик крепко уцепился за бабушкин рукав.
Перед тем, как люди собрались накрывать Васю крышкой, я протиснулся вперёд и, ни слова не говоря, положил ему на грудь скрипку и смычок, на скрипку бросил несколько живых цветочков мать-мачехи...
Никто не посмел ничего сказать. Старуха-богомолка лишь воздела глаза к небу и перекрестилась. После похорон мальчик долго сидел у Васиной могилы, не в силах уйти. За одно лето сопрела пустая караулка, обвалился потолок, ключ пробил себе новое русло прямо через то место, где стояла избушка. Когда Вася был жив, односельчане почти не замечали его, а иные и вовсе дразнили. Но после его смерти селу стало чего-то недоставать, и оказалось, что своей тихой жизнью он помогал людям быть лучше и добрее друг к другу.
Военные годы. Польский город в огне. Орган и воспоминание о скрипке[ред.]
Последней военной осенью повзрослевший рассказчик стоял на посту возле пушек в разбитом польском городе. Над городом мрачно стоял купол пожара, артиллерийские налёты сотрясали развалины, немецкие ракеты вычерчивали линию фронта. Среди этого ада неожиданно из полуразрушенного дома разлились звуки органа.
Рассказчик сидел на лафете пушки и слушал одинокий орган среди войны. Та же музыка, что когда-то звучала в Васиной избушке, теперь звучала иначе — не вызывала детского восторга и чистой жалости, а разворачивала душу, как огонь войны разворачивал дома, обнажая всё скрытое.
Музыка разворачивала душу, как огонь войны разворачивал дома... всё подвергнуто унижению, всё вывернуто грязной изнанкой... старая музыка повернулась иной ко мне стороною, звучала древним боевым кличем...
Музыка гремела над горящим городом, глушила разрывы снарядов и треск пожаров. Это была та самая музыка, которую, словно вздох родной земли, хранил в сердце человек, никогда не видевший своей родины, но тосковавший о ней всю жизнь.