Гимн жизни (Астафьев)
Очень краткое содержание[ред.]
Москва, ≈1960-е годы. Молодая студентка Лина приехала в Москву одна, убедив родителей, что едет лечиться.
На самом деле она знала, что обречена: как студентка-медик, она понимала свой диагноз. Родители тоже знали о болезни дочери, но скрывали это. Однажды ночью Лина пришла к ним в спальню, и все трое заплакали. Тогда она попросила отпустить её в Москву одну — и они согласились.
В Москве Лина бродила по городу, ходила в театры, музеи, зоопарк. Повсюду она сталкивалась с темой смерти: в операх и балетах, на картинах Третьяковской галереи, в очередях к Мавзолею. В зоопарке ей стало жалко зверей в клетках, и она в сердцах сказала, что согласна жить хоть в клетке.
Случайно забежав в ограду планетария, Лина купила билет и оказалась в куполе. Лектор рассказывал о Вселенной, о звёздах, о людях, которых сжигали за смелость и стремление к знаниям. Когда погас свет и на куполе зажглись звёзды, зазвучала музыка Чайковского.
Вскинув руки, она приподнялась с сиденья и устремилась ввысь, повторяя заклинание: — Жить! Жить! А над ней гремела музыка. Гимн, прославляющий жизнь. И от этой музыки трепетали живые звёзды...
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Лина в Москве: смертельный приговор и невозможность не думать о смерти[ред.]
Двадцатилетняя Лина уже полмесяца находилась в Москве, но сама не решалась назвать это жизнью — она доживала.
Доживать в двадцать лет! Как это нелепо, нескладно, страшно. Она училась в медицинском институте. Она уже кое-что знала. Знала, может, и не так много, но уже столько, что её нельзя было обмануть.
Слово «жизнь» постоянно распадалось в её сознании надвое: она никак не могла отделить от него страшную приставку «до». Это «до» отдавалось эхом в груди, в голове, в каждой клеточке тела — неотступно, как биение сердца.
Семья узнаёт правду. Ночное признание и отъезд в Москву одной[ред.]
Родители Лины узнали о смертельном диагнозе дочери раньше неё самой. Мать, рано состаренная войной, и отец-инвалид пытались держаться бодро и скрывать своё горе, но у них ничего не получалось.
Однажды ночью Лина пришла к родителям в спальню и легла между ними. Мать первой разрыдалась, отец со скрипом сглатывал слёзы, а обрубок его правой руки больно упирался дочери в бок. Когда горе немного отступило, Лина потребовала отправить её в Москву одну. Родители согласились — они теперь соглашались с ней во всём. Лина сказала им, что едет лечиться, и они поверили, обрадовались, стали ждать чуда. На самом деле она хотела лишь смотреть, дышать и ни о чём не думать.
Прогулки по Москве: театры, Третьяковская галерея и зоопарк — повсюду образы смерти[ред.]
Не думать, однако, не получалось. Лина ходила по театрам, но и там — в операх, балетах, драмах — повсюду показывали смерть.
Люди очень любили и любят смотреть на смерть. О смерти они сочинили самые потрясающие книги, создали самую великую музыку, сняли до озноба жуткие кинокартины, написали ещё более жуткие полотна.
В Третьяковской галерее почти на половине картин изображалась смерть: царь, убивший сына, верещагинская панихида, утопленница, безумная княжна Тараканова, умирающий арестант. Люди часами стояли перед этими полотнами. Они медленно продвигались в очереди к Мавзолею, толпами бродили по Ваганьковскому и Новодевичьему кладбищам. Лина думала: может быть, они смотрят на всё это спокойно потому, что не знают, когда умрут сами?
Устав от образов смерти, Лина отправилась в зоопарк, но и там ей стало не по себе. Было жалко медведей с вытертыми задами, сонных облезлых хищников, змей, злобно плюющих ядом сквозь стекло. Какая-то женщина сказала, что никогда не смогла бы жить там, где водятся такие гады. «А я хоть в клетке согласна», — невольно поддакнула ей Лина и бросилась бежать прочь из зоопарка.
В последнее время Лину всё сильнее охватывала усталость. Она уже не могла бродить по городу целыми днями, её тянуло к постели, но она боялась лечь и пересиливала себя. Ей хотелось остановиться посреди площади и крикнуть в толпу: «Люди! Добрые мои люди! Я скоро умру. Зачем?»
В планетарии: звёзды, музыка Чайковского и пробудившаяся воля к жизни[ред.]
Убегая из зоопарка, Лина случайно оказалась у ограды планетария. Не раздумывая, она купила билет и вошла внутрь. В фойе экскурсоводы рассказывали о метеоритах и спутниках, дети разглядывали макеты ракет. Лина вздрогнула, увидев среди изображений звёзд название, совпадавшее с названием её болезни, и, стиснув зубы, поднялась в купол планетария.
Погас свет. Лектор рассказывал о Вселенной, на небосводе планетария появлялись кинокадры: представления древних о мироздании, портреты Галилея и Джордано Бруно, фигура церковника, преградившего путь науке. Лина думала о том, что люди тысячелетиями сами плодили смерть, сжигали смелых и умных, вместо того чтобы бороться с болезнями и страданиями. Потом по игрушечному небу прошло игрушечное солнце и закатилось за зубцы домов — зал погрузился в темноту.
И вдруг купол расцвёл звёздами. Откуда-то сверху, нарастая и ширясь, полилась музыка Чайковского.
Звёзды сияли, звёзды лучились, бесчисленные, вечно живые звёзды. Музыка набирала силу, музыка ширилась и взлетала к небу всё выше, выше. Рождённый под этими звёздами человек... славил вечную жизнь...
Лина почувствовала, как что-то живое и огромное поднимается в ней. Ей захотелось вскочить и крикнуть на весь зал, что любит людей, звёзды и небо. Она приподнялась с сиденья, вскинула руки и повторяла как заклинание: «Жить! Жить!» А над ней гремел гимн, прославляющий жизнь, и от этой музыки трепетали живые звёзды, до которых, казалось, было рукой подать.