Где-то гремит война (Астафьев)
Очень краткое содержание[ред.]
Сибирь, станция Енисей, зима 1941–1942 годов. Рассказчик получил тревожное письмо от тётки Августы с просьбой навестить её в родном селе.
Мастер группы отпустил его, товарищи снабдили хлебными пайками и тёплым пальто. Вечером рассказчик вышел пешком по льду Енисея. На полпути разыгралась метель, он потерял дорогу среди торосов, едва не замёрз и уже прощался с жизнью. Спасли его хлеб, найденный в кармане, и случайный запах дыма: он провалился между штабелями брёвен у берега и выбрался к избушке совхоза Собакинского. Там его отогрела и растёрла конюшиха — бабушкина кума Дарья Митрофановна, которую он поначалу принял за мужика.
Утром рассказчик добрался до родного села и вошёл в дом тётки Августы. Та сообщила, что получила похоронную на мужа Тимофея, а дикие козы объедают последнее сено. Рассказчик успокоил тётку, как мог, и вместе с двоюродным братом Кешей отправился ночью на охоту.
На ночном покосе они подстерегли два табуна диких коз и добыли козла и козлушку. На обратном пути, у подножия Манского быка, рассказчика охватило острое ощущение перелома.
И давно наметившаяся в моей душе черта сегодня, сейчас вот, под Манским быком, ровно бы ножом полоснула по мне — жизнь моя разломилась надвое. Этой ночью я стал взрослым.
В новогодний день рассказчик, Кеша, тётка Августа и дядя Левонтий сели за стол с козлятиной. Застолье вышло тёплым: взрослые вспоминали Саньку-фронтовика, девочки плясали и пели. Рассказчик поднял тётку духом и вскоре вернулся в фэзэо. Позднее выяснилось, что Тимофей Храмов не погиб — он подделал похоронную и бросил семью, однако впоследствии погиб под упавшим краном.
Подробный пересказ[ред.]
Названия частей — условные.
Жизнь в ФЗО и начало ночного пути к тётке Августе[ред.]
Рассказчик учился в железнодорожном училище ФЗО на составителя поездов. Группу ему не пришлось выбирать — отобрали самих крепких парней, выстроив всех новичков у барака и велев сделать шаг вперёд тем, кто покрупнее. Ребята сразу решили, что работа предстоит нешуточная, и даже надеялись на особое питание и суконную форму, однако надежды не сбылись. Тем не менее составительская группа держалась особняком и постепенно добилась уважения от остальных учащихся.
Мастером группы был Виктор Иванович Плохих — человек добрый и ответственный, несмотря на говорящую фамилию. Он умело руководил самой трудной группой и пользовался доверием учеников.
Старостой группы был Юра Мельников — парень из Канска, случайно попавший в училище: поезд ушёл без него, пока он ел солёную черемшу на станции, и он записался в ФЗО прямо в тот же день. Юра приехал в дедушкиной одежде — в каракулевой шапке, голубом шарфе и длинном грубошерстном пальто с каракулевым воротником. Шапку и шарф ребята проели в честь знакомства, а пальто оставили как общее достояние группы.
Жизнь в общежитии была трудной, но по-своему весёлой. Ребята выручали друг друга, прятали на поверках, подменялись на практике. Однажды они целой группой утащили бак с галушками из станционного буфета, наелись досыта и угостили девчонок из соседнего барака. Когда разъярённый заведующий буфетом ворвался в общежитие, Юра Мельников осадил его с таким достоинством, что тот растерялся. В итоге бак вернули, а взамен добились права получать галушки и другую снедь вне очереди и без предъявления железнодорожного билета.
Незадолго до Нового года рассказчик получил письмо от тётки Августы из родного села — она слёзно просила навестить её. Письмо встревожило юношу: без причины тётка не позвала бы. Мастер Виктор Иванович долго колебался, прежде чем отпустить его, — шла война, железнодорожников не хватало, выходных не давали. Но всё же разрешил, и Юра Мельников выхлопотал две пайки хлеба на дорогу.
Фэзэошные ботинки издавали на морозе технический звук. Они всхлипывали, постанывали, взвизгивали, словно давно не мазанный кузнечный молот или подработанный клапан паровоза.
Вечером рассказчик вышел из общежития в длиннополом пальто Юры Мельникова с двумя пайками хлеба в карманах. Ботинки фабрики ЧТЗ были малы и совершенно не годились для сибирской зимы, зато пальто с каракулевым воротником грело хоть как-то. Юноша шёл по берегу Енисея, миновал деревообделочный комбинат, спустился на лёд и направился к родному селу — восемнадцать вёрст по зимней реке. По дороге он думал о ребятах, о тётке, о девушке-кондукторше с косами, которую видел на вечеринке после истории с галушками и которой так и не успел написать записку.
Рассказчик вспоминал бабушку Катерину Петровну, которая в эту зиму скиталась по родне — получала иждивенческую карточку на двести пятьдесят граммов хлеба и не могла прокормиться сама. Вспоминал дядю Васю, убитого на войне, тётю Любу с дочкой Катенькой, брата Алёшку в школе глухонемых. Тревога не отпускала: что-то случилось у Августы, иначе зачем звать?
Метель на Енисее: рассказчик теряет дорогу и едва не замерзает[ред.]
За перевалом у бывшей китайской слободы рассказчика ударил в лицо резкий ветер. Надвигалась ночь, поднималась метель. Снег срывало с торосов, дорогу заметало на глазах. Рассказчик пожалел, что не свернул к огоньку в избушке у речки Гремячей и не зашёл в школу глухонемых, где учился его брат Алёшка. Теперь оставалось только идти вперёд.
Вскоре дорога пропала под снегом. Рассказчик брёл среди торосов, падал, бился коленями о льдины. Ноги в тонких ботинках закоченели, пальто задубело на морозе. Он потерял ориентиры и начал ходить кругами. Силы таяли. Юноша упал в сугроб и почувствовал, как его охватывает сладкое оцепенение — предвестник смерти от холода.
Мне семнадцать лет. Только ещё семнадцать. Я ещё не окончил фэзэо, ещё никакой пользы людям не сделал, той пользы, ради которой родила меня мать... Нельзя мне умирать. Нельзя. Рано.
Лёжа в снегу, рассказчик вспомнил о хлебе в кармане. Он разорвал зубами горбушку и начал есть. Хлеб вернул силы и ясность мысли. Юноша нашёл в кармане табак «Смерть Гитлеру!», с трудом скрутил цигарку заледеневшими пальцами и закурил. Постепенно сообразил, что провалился между штабелями брёвен — теми самыми, которые они с дядей Левонтием возили осенью к Собакинской речке. Значит, совхоз Собакинский совсем рядом.
Дороже всего на свете хлеб. Хлеб! Тот, у кого нет хлеба, этой вот кислой горбушки, не может работать и бороться. Он погибает. Он уходит в землю и превращается в червяка.
С трудом рассказчик выбрался из ямы между брёвнами — карабкался на руках, перекатывался по снегу, работал локтями и коленями. Наконец руки нащупали твёрдую полозницу дороги. Он пополз по желобу санного пути и вдруг почуял запах конского навоза и дыма. Впереди в снегу мерцал слабый огонёк низкого окошка.
Спасение в избушке шорника Дарьи Митрофановны[ред.]
Рассказчик добрался до избушки и принялся царапаться в дверь. Из-за двери послышалось недовольное ворчание — хозяин явно был разбужен. Наконец дверь открылась. Внутри оказалась маленькая шорницкая с чугунной плитой, хомутами и сёдлами по стенам. Хозяин избушки — пожилой человек с голым лицом и бородавкой на подбородке — принялся оттирать рассказчику снегом обмороженные ноги, руку и лицо. Он усадил юношу на дрова, поставил ноги в лохань с водой и строго запретил подходить к печке.
Когда рассказчик угостил хозяина табаком «Смерть Гитлеру!», тот закатился в долгий кашель, но был несказанно рад. Он испёк картошку, сварил овёс, заварил чай с жжёной корочкой. Постепенно выяснилось, что хозяин — старший конюх и шорник совхоза Собакинского. Рассказчик согрелся, поел и забылся тяжёлым сном на нарах.
Утром, когда рассказчик выбрался из избушки, метель улеглась. Над Слизневским утёсом взошло оранжевое солнце. Хозяин избушки деловито отправлял подводы. Рассказчик поблагодарил его и тут с изумлением узнал, что перед ним — Дарья Митрофановна, кума его бабушки Катерины Петровны. Он не узнал её в ватных брюках и тужурке. Дарья Митрофановна передала поклон бабушке, и рассказчик упал на отходящую подводу.
Позднее, гораздо позднее, через много-много лет, попробую я разобраться и уяснить, откуда у человека берётся доподлинная, несочинённая любовь к ближнему своему, и сделаю совсем близко лежащее открытие...
Прибытие в родное село: похоронная у тётки Августы и встречи с родными[ред.]
Подвода привезла рассказчика в родное село Овсянку. Он шёл по знакомым улицам с распухшим, обмороженным лицом. Многих домов уже не было — проданы в город или перевезены на заводы. Рассказчик зашёл во двор бабушкиного дома, но тот стоял на замке: бабушка ушла к Зырянову. Он долго смотрел в сердечко ставни на знакомую синюю кружку на шестке, на связки трав под наличником — и не мог уйти. Наконец побрёл к тётке.
Тётка Августа встретила его причитаниями — испугалась его распухшего лица. Она помогла раздеться, затопила печь, поставила похлёбку. Девочки — черноглазая Лийка, беленькая Капа и грудная Лидка — поначалу не узнали дядю. Рассказчик залез на печь, и тётка, помолчав, сообщила главное: пришла похоронная на мужа.
Рассказчик предчувствовал это ещё в ФЗО, когда получил письмо. Августа рассказала о своей горькой доле: первый муж погиб в пьяной драке, второй — Тимофей Храмов — ушёл на фронт и вот убит. Сено на покосе доедают дикие козы, корова вот-вот падёт без корма. Августа призналась, что думала о верёвке — припасла даже. Рассказчик вскочил с печи и принялся бегать по кути, горячо убеждая тётку жить ради детей. Он вспоминал Томмазо Кампанеллу, который сидел в крокодиловой яме и сочинял книгу о будущем счастье людей. Августа слушала с удивлением и невольно улыбнулась.
После разговора с тёткой рассказчик отправился к двоюродному брату Кеше, чтобы вместе обдумать, как помочь. Кеша — домовитый, мастеровой парень — сообщил, что его вызывали в военкомат на освидетельствование и скоро призовут. Рассказчик с трудом представил тихого братана в казарме и на фронте.
Рассказчик зашёл и к дяде Левонтию — соседу и дальнему родственнику. Тот остепенился за годы войны: стал десятником на бадогах, бросил пить, следил за домом. Тётка Васеня сидела у печки тихая и потерянная — все дети ушли на фронт или в ремесленные училища, дом опустел. Дядя Левонтий с гордостью рассказал, как Санька в письме зашифровал название города Клин, спросив, чем тятя колет бадоги. Рассказчик похвалил Саньку, и дядя Левонтий расцвёл.
Рассказчик с Кешей решили помочь Августе: нашли у неё на чердаке полмешка самосада — табак, который Тимофей посеял летом. Продав его перекупщикам, тётка сможет купить сена для коровы. Но главное — надо было отбить зарод сена на Манской речке от диких коз. Лошадь для вывозки обещал дать дядя Левонтий.
Я всегда думал, что война — это бой, стрельба, рукопашная, там, где-то далеко-далеко. А она вон как — везде и всюду, по всей земле, всех в борьбу, как в водоворот, ко всякому своим обликом.
Ночная охота с Кешей у Манского быка[ред.]
Ночью рассказчик и Кеша, одевшись в собачьи дохи и взяв ружья, залегли в зароде сена на покосе у Манской речки. Луна заливала всё вокруг холодным светом. Лес стоял неподвижно, утёсы отражали лунное сияние. В такую ночь казалось невозможным, что где-то идёт война.
Никакой войны нет. В древнем, заворожённо-сонном царстве, среди заснеженных лесов... люди пьют вино за новогодними столами, поют песни... Зла не должно быть в таком прекрасном, в таком тихом и чистом мире!
Вскоре из леса вышли козы — сразу два табуна. Вожак-гуран с красивыми рогами осторожно обнюхивал воздух. Рассказчику не хотелось стрелять в этого гордого зверя, но Кеша знаком велел бить именно его. Рассказчик выстрелил из обоих стволов почти в упор. Гуран прыгнул и упал. Козы в панике разбежались по горам. Рассказчик бросился к раненому вожаку и в каком-то исступлении принялся бить его прикладом, крича, что тот ел сено. Кеша оттащил его и отругал — чуть не сломал ружьё. Добыли также козлушку. Связав туши на лыжах, братья потащили их к селу. У подножия Манского быка рассказчик остановился, поражённый величием ночного утёса в ледяных наростах. В этот момент он почувствовал, что жизнь его разломилась надвое — детство осталось позади.
Новогоднее застолье, горе тётки Августы и прощание с детством[ред.]
Ночью рассказчик и Кеша освежевали добычу прямо на кухне у Августы. Та радовалась — мясо к Новому году, ничему не дала пропасть. Наутро сели за стол вчетвером: рассказчик, Кеша, Августа и дядя Левонтий. Рассказчик произнёс короткую речь о том, что время идёт вперёд и люди идут вместе с ним. Августа выпила, немного оживилась. Рассказчик надел на голову козлиные рога и принялся бодать девчонок — те с визгом прятались под кровать. Дядя Левонтий плакал, когда девочки спели песенку про сороку-белобоку и бабушку. Рассказчик полез на печь, чтобы скрыть слёзы. Сквозь сон он слышал, как дядя Левонтий целовал его в ухо и называл сиротинушкой, а Августа отгоняла его: скоро, мол, парню в ФЗО возвращаться. Рассказчик засыпал с ощущением, что сделал всё, что мог, — приехал, выслушал, помог чем сумел, не дал тётке сломаться. Впереди его ждала дорога обратно на станцию Енисей, в училище, в военную жизнь.