Война и мир (Толстой)/Том 1/Часть 2/Глава 8
Очень краткое содержание[ред.]
Берег Дуная, ≈1805 год. Эскадрон гусар Денисова прикрывал отступление пехоты через мост. На горе появились французы, ядра полетели над гусарами. Николай Ростов старался выглядеть спокойным в первом бою.
Начальник приказал отвести эскадрон назад. Полковой командир получил приказ сжечь мост и отправил эскадрон Денисова обратно к мосту. Гусары спешились и побежали поджигать мост под картечным огнём французов.
Ростов на мосту не знал, что делать: рубить было некого, соломы для поджога он не взял. Рядом упал раненый гусар. Ростов увидел небо, Дунай и далёкие горы.
И страх смерти и носилок, и любовь к солнцу и жизни — всё слилось в одно болезненно-тревожное впечатление. «Господи Боже! Тот, Кто там в этом небе, спаси, прости и защити меня!»
Гусары успели зажечь мост. Ростов считал себя трусом, но никто этого не заметил. Полковник радостно доложил о потерях: два гусара ранены и один убит наповал.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на разделы — условное.
Эскадрон Денисова под вражеским огнём[ред.]
Остальная пехота поспешно переходила через мост, теснясь у входа. Наконец все повозки прошли, давка уменьшилась, и последний батальон вступил на мост. По ту сторону моста против неприятеля остались только гусары эскадрона Денисова. Враг был виден вдалеке с противоположной горы, но снизу, от моста, его ещё не было видно, так как из лощины, по которой текла река, горизонт заканчивался противоположным возвышением не дальше полуверсты.
Впереди простиралась пустыня, по которой кое-где двигались кучки казачьих разъездов. Вдруг на противоположном возвышении дороги показались войска в синих капотах и артиллерия — это были французы. Казачий разъезд рысью отошёл под гору. Все офицеры и люди эскадрона Денисова, хотя и старались говорить о постороннем и смотреть по сторонам, не переставали думать только о том, что было там, на горе, и беспрестанно вглядывались в выходившие на горизонт пятна, которые они признавали за неприятельские войска.
Погода после полудня прояснилась, солнце ярко спускалось над Дунаем и окружающими его тёмными горами. Было тихо, и с той горы изредка долетали звуки рожков и криков неприятеля. Между эскадроном и врагами уже никого не было, кроме мелких разъездов. Пустое пространство, сажен в триста, отделяло их. Неприятель перестал стрелять, и тем яснее чувствовалась та строгая, грозная, неприступная и неуловимая черта, которая разделяет два неприятельские войска.
Один шаг за эту черту, напоминающую черту, отделяющую живых от мёртвых, и — неизвестность страдания и смерть... и страшно перейти эту черту, и хочется перейти её...
Так если и не думает, то чувствует всякий человек, находящийся в виду неприятеля, и чувство это придаёт особенный блеск и радостную резкость впечатлений всему происходящему в эти минуты.
На бугре у неприятеля показался дымок выстрела, и ядро, свистя, пролетело над головами гусарского эскадрона. Офицеры, стоявшие вместе, разъехались по местам. Гусары старательно стали выравнивать лошадей. В эскадроне всё замолкло. Все поглядывали вперёд на неприятеля и на эскадронного командира, ожидая команды. Пролетело другое, третье ядро. Очевидно, стреляли по гусарам, но ядро, равномерно-быстро свистя, пролетало над головами гусар и ударялось где-то сзади.
Гусары не оглядывались, но при каждом звуке пролетающего ядра, будто по команде, весь эскадрон... сдерживая дыханье... приподнимался на стременах и снова опускался.
Солдаты, не поворачивая головы, косились друг на друга, с любопытством высматривая впечатление товарища. На каждом лице, от Денисова до горниста, показалась около губ и подбородка одна общая черта борьбы, раздражённости и волнения. Вахмистр хмурился, оглядывая солдат, как будто угрожая наказанием.
Ростов, стоя на левом фланге на своём тронутом ногами, но видном Грачике, имел счастливый вид ученика, вызванного перед большою публикой к экзамену, в котором он уверен, что отличится.
Ростов... имел счастливый вид ученика, вызванного перед большою публикой к экзамену, в котором он уверен, что отличится. Он ясно и светло оглядывался на всех...
Но и в его лице та же черта чего-то нового и строгого, против его воли, показывалась около рта. Денисов, которому не стоялось на месте и который вертелся на лошади перед эскадроном, закричал на юнкера Миронова, который кланялся при каждом пролёте ядра.
Курносое и черноволосатое лицо Васьки Денисова и вся его маленькая сбитая фигурка были точно такими же, как и всегда, особенно к вечеру, после выпитых двух бутылок. Он был только более обыкновенного красен и, задрав свою мохнатую голову кверху, как птицы, когда они пьют, безжалостно вдавив своими маленькими ногами шпоры в бока доброго Бедуина, поскакал к другому флангу эскадрона и хриплым голосом закричал, чтобы осмотрели пистолеты.
Он подъехал к Кирстену. Штаб-ротмистр, на широкой и степенной кобыле, шагом ехал навстречу Денисову. Штаб-ротмистр, с своими длинными усами, был серьёзен, как и всегда, только глаза его блестели больше обыкновенного. Денисов проворчал, что чёрт их знает, что делают, а затем крикнул Ростову, заметив его весёлое лицо, и улыбнулся одобрительно, видимо радуясь на юнкера. Ростов почувствовал себя совершенно счастливым.
Путаница с приказом сжечь мост[ред.]
В это время начальник показался на мосту. Денисов поскакал к нему и попросил позволения атаковать, обещая опрокинуть врага. Начальник скучливым голосом, морщась, как от докучливой мухи, отказал и велел отвести эскадрон назад, так как фланкеры отступают. Эскадрон перешёл мост и вышел из-под выстрелов, не потеряв ни одного человека. Вслед за ним перешёл и второй эскадрон, бывший в цепи, и последние казаки очистили ту сторону.
Два эскадрона павлоградцев, перейдя мост, один за другим пошли назад на гору. Полковой командир Карл Богданович Шуберт подъехал к эскадрону Денисова и ехал шагом недалеко от Ростова, не обращая на него никакого внимания, несмотря на то, что после бывшего столкновения за Телянина они виделись теперь в первый раз.
Ростов, чувствуя себя во фронте во власти человека, перед которым он теперь считал себя виноватым, не спускал глаз с атлетической спины, белокурого затылка и красной шеи полкового командира. Ростову то казалось, что Богданыч только притворяется невнимательным, и что вся цель его теперь состоит в том, чтобы испытать храбрость юнкера, то ему казалось, что Богданыч нарочно едет близко, чтобы показать Ростову свою храбрость.
Знакомая павлоградцам фигура Жеркова с высокоподнятыми плечами подъехала к полковому командиру. Жерков, после своего изгнания из главного штаба, не остался в полку, говоря, что он не дурак во фронте лямку тянуть, когда он при штабе, ничего не делая, получит наград больше, и умел пристроиться ординарцем к князю Багратиону. Он приехал к своему бывшему начальнику с приказанием от начальника ариергарда.
Жерков с мрачною серьёзностью, обращаясь ко врагу Ростова, сказал, что велено остановиться и мост зажечь. Полковник угрюмо спросил, кто велено. Жерков серьёзно отвечал, что уж он и не знает, кто велено, но только ему князь приказал поехать и сказать полковнику, чтобы гусары вернулись скорей и зажгли бы мост.
Вслед за Жерковым к гусарскому полковнику подъехал свитский офицер с тем же приказанием. Вслед за свитским офицером на казачьей лошади, которая насилу несла его галопом, подъехал толстый Несвицкий.
Несвицкий кричал ещё на езде, что он говорил мост зажечь, а теперь кто-то переврал, там все с ума сходят, ничего не разберёшь. Полковник неторопливо остановил полк и обратился к Несвицкому, заявив, что тот говорил про горючие вещества, а про то, чтобы зажигать, ничего не говорил.
Несвицкий, остановившись, снимая фуражку и расправляя пухлою рукой мокрые от пота волосы, возражал, что он говорил, что мост зажечь, когда горючие вещества положили. Полковой командир обиженным тоном заявил, что он не «батюшка», а «господин штаб-офицер», и что он службу знает и в привычке приказание строго исполнять, а кто зажгут, он святым духом не может знать.
Несвицкий махнул рукой и обратился к Жеркову. Свитский офицер перебил полковника, говоря, что надо торопиться, а то неприятель пододвинет орудия на картечный выстрел. Полковник молча посмотрел на свитского офицера, на толстого штаб-офицера, на Жеркова и нахмурился. Он торжественным тоном сказал, что будет мост зажигать, как будто бы выражал этим, что, несмотря на все делаемые ему неприятности, он всё-таки сделает то, что должно.
Поджог моста под картечью и размышления Ростова[ред.]
Ударив своими длинными мускулистыми ногами лошадь, как будто она была во всём виновата, полковник выдвинулся вперёд и 2-му эскадрону, тому самому, в котором служил Ростов под командою Денисова, скомандовал вернуться назад к мосту. Ростов подумал, что полковник хочет испытать его. Сердце его сжалось, и кровь бросилась к лицу. Он подумал, что пускай посмотрит, трус ли он.
Опять на всех весёлых лицах людей эскадрона появилась та серьёзная черта, которая была на них в то время, как они стояли под ядрами. Ростов, не спуская глаз, смотрел на своего врага, полкового командира, желая найти на его лице подтверждение своих догадок, но полковник ни разу не взглянул на Ростова, а смотрел, как всегда во фронте, строго и торжественно. Послышалась команда.
Цепляясь саблями за поводья, гремя шпорами и торопясь, слезали гусары, сами не зная, что они будут делать. Гусары крестились. Ростов уже не смотрел на полкового командира — ему некогда было. Он боялся, с замиранием сердца боялся, как бы ему не отстать от гусар. Рука его дрожала, когда он передавал лошадь коноводу, и он чувствовал, как со стуком приливает кровь к его сердцу. Денисов, заваливаясь назад и крича что-то, проехал мимо него. Ростов ничего не видел, кроме бежавших вокруг него гусар, цеплявшихся шпорами и бренчавших саблями.
Кто-то крикнул сзади: «Носилки!» Ростов не подумал о том, что значит требование носилок; он бежал, стараясь только быть впереди всех, но у самого моста он, не смотря под ноги, попал в вязкую, растоптанную грязь и, споткнувшись, упал на руки. Его обежали другие. Послышался ему голос полкового командира, который, заехав вперёд, стал верхом недалеко от моста с торжествующим и весёлым лицом и велел бежать по обоим сторонам, а не по средине моста.
Ростов, обтирая испачканные руки о рейтузы, оглянулся на своего врага и хотел бежать дальше, полагая, что чем он дальше уйдёт вперёд, тем будет лучше. Но Богданыч, хотя и не глядел и не узнал Ростова, крикнул на него, велев юнкеру вернуться назад на правую сторону, и обратился к Денисову, который, щеголяя храбростью, въехал верхом на доски моста. Полковник сказал, что зачем рисковать, ротмистру бы слезать. Денисов, поворачиваясь на седле, отвечал, что виноватого найдёт.
Ростов, озабоченный своими отношениями к Богданычу, остановился на мосту, не зная, что ему делать. Рубить, как он всегда воображал себе сражение, было некого, помогать в зажжении моста он тоже не мог, потому что не взял с собою, как другие солдаты, жгута соломы. Он стоял и оглядывался, как вдруг затрещало по мосту будто рассыпанные орехи, и один из гусар, ближе всех бывший от него, со стоном упал на перилы. Ростов подбежал к нему вместе с другими. Опять закричал кто-то: «Носилки!» Гусара подхватили четыре человека и стали поднимать. Раненый закричал, чтобы бросили, ради Христа, но его всё-таки подняли и положили.
Николай Ростов отвернулся и, как будто отыскивая чего-то, стал смотреть на даль, на воду Дуная, на небо, на солнце. Как хорошо показалось небо, как голубо, спокойно и глубоко! Как ярко и торжественно опускающееся солнце! Как ласково-глянцовито блестела вода в далёком Дунае! И ещё лучше были далёкие, голубеющие за Дунаем горы, монастырь, таинственные ущелья, залитые до макуш туманом сосновые леса... там тихо, счастливо...
«Ничего, ничего бы я не желал... ежели бы я только был там... Во мне одном и в этом солнце так много счастия, а тут... стоны, страдания, страх и эта неясность...»
В эту минуту солнце стало скрываться за тучами; впереди Ростова показались другие носилки. И страх смерти и носилок, и любовь к солнцу и жизни — всё слилось в одно болезненно-тревожное впечатление. Ростов прошептал про себя: «Господи Боже! Тот, Кто там в этом небе, спаси, прости и защити меня!»
Гусары подбежали к коноводам, голоса стали громче и спокойнее, носилки скрылись из глаз. Над ухом Ростова прокричал голос Васьки Денисова, спрашивая, понюхал ли он пороху. Ростов подумал: «Всё кончилось; но я трус, да, я трус». Тяжело вздыхая, он взял из рук коновода своего отставившего ногу Грачика и стал садиться. Он спросил у Денисова, что это было, картечь ли. Денисов прокричал, что да, ещё какая, что молодцами работали, но работа скверная, что атака — любезное дело, рубай в пёси, а тут, чёрт знает что, бьют как в мишень.
Наблюдатели и итоги операции[ред.]
Между тем Несвицкий, Жерков и свитский офицер стояли вместе вне выстрелов и смотрели то на эту небольшую кучку людей в жёлтых киверах, темнозелёных куртках, расшитых снурками, и синих рейтузах, копошившихся у моста, то на ту сторону, на приближавшиеся вдалеке синие капоты и группы с лошадьми, которые легко можно было признать за орудия.
«Зажгут или не зажгут мост? Кто прежде? Они добегут и зажгут мост, или французы подъедут на картечный выстрел и перебьют их?» Эти вопросы с замиранием сердца...
Эти вопросы невольно задавал себе каждый из того большого количества войск, которые стояли над мостом и при ярком вечернем свете смотрели на мост и гусаров и на ту сторону, на подвигавшиеся синие капоты со штыками и орудиями. Несвицкий говорил, что достанется гусарам, что они не дальше картечного выстрела теперь. Свитский офицер сказал, что напрасно полковник так много людей повёл. Несвицкий согласился, что и в самом деле тут бы двух молодцов послать, всё равно бы.
Жерков, не спуская глаз с гусар, но всё с своею наивною манерой, из-за которой нельзя было догадаться, серьёзно ли, что он говорит, или нет, вмешался, обращаясь к Несвицкому. Он сказал, что двух человек послать можно, а нам-то кто же Владимира с бантом даст, а так-то, хоть и поколотят, да можно эскадрон представить и самому бантик получить, что Богданыч порядки знает.
Свитский офицер сказал: «Ну, это картечь!» — и показал на французские орудия, которые снимались с передков и поспешно отъезжали. На французской стороне, в тех группах, где были орудия, показался дымок, другой, третий, почти в одно время, и в ту минуту, как долетел звук первого выстрела, показался четвёртый. Два звука один, за другим, и третий. Несвицкий охнул, как будто от жгучей боли, хватая за руку свитского офицера, и сказал, чтобы посмотрели, что упал один, упал, упал.
Несвицкий, отворачиваясь, сказал, что был бы он царь, никогда бы не воевал. Французские орудия опять поспешно заряжали. Пехота в синих капотах бегом двинулась к мосту. Опять, но в разных промежутках, показались дымки, и защёлкала и затрещала картечь по мосту. Но в этот раз Несвицкий не мог видеть того, что делалось на мосту. С моста поднялся густой дым. Гусары успели зажечь мост, и французские батареи стреляли по ним уже не для того, чтобы помешать, а для того, что орудия были наведены и было по ком стрелять.
Французы успели сделать три картечные выстрела, прежде чем гусары вернулись к коноводам. Два залпа были сделаны неверно, и картечь всю перенесло, но зато последний выстрел попал в середину кучки гусар и повалил троих.
Денисов отъехал к остановившейся недалеко от Ростова группе: полкового командира, Несвицкого, Жеркова и свитского офицера. Ростов думал про себя: «Однако, кажется, никто не заметил».
«Всё кончилось; но я трус, да, я трус», подумал Ростов... «Однако, кажется, никто не заметил»... И действительно, никто ничего не заметил, потому что каждому было знакомо то чувство...
И действительно, никто ничего не заметил, потому что каждому было знакомо то чувство, которое испытал в первый раз необстрелянный юнкер. Жерков сказал, что вот вам реляция и будет, глядишь, и его в подпоручики произведут. Полковник торжественно и весело сказал, чтобы доложили князю, что он мост зажигал. Когда спросили про потерю, полковник пробасил: «Пустячок! Два гусара ранено, и один наповал».
— Пустячок! — пробасил полковник, — два гусара ранено, и один наповал, — сказал он с видимою радостью, не в силах удержаться от счастливой улыбки, звучно отрубая красивое слово наповал.