Война и мир (Толстой)/Том 1/Часть 2/Глава 21
Очень краткое содержание[ред.]
Поле сражения под Шёнграбеном, ≈1805 год. Капитан Тушин отступил с орудиями в овраг, где его встретило начальство с упрёками. Контуженый юнкер Ростов попросился на лафет — его посадили на орудие, с которого сняли мёртвого офицера.
Войска достигли деревни Гунтерсдорф и отбили последнюю атаку французов. Армия остановилась на ночлег. Ростов мучился от боли в контуженой руке, а Тушин ничем не мог ему помочь.
Тушина вызвали к князю Багратиону. Начальники приукрашивали свои заслуги в бою. Багратион спросил, почему были оставлены два орудия. Тушин стоял с дрожащей челюстью и не мог оправдаться, боясь подвести других. Князь Андрей заступился за него:
Я был там и нашёл две трети людей и лошадей перебитыми, два орудия исковерканными... успехом дня мы обязаны более всего действию этой батареи и геройской стойкости капитана Тушина с его ротой...
Багратион отпустил Тушина. Ростов остался один у костра, мучаясь от боли и одиночества, вспоминая дом и семью. Назавтра французы не возобновили атаку, и отряд присоединился к армии Кутузова.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на части — условное.
Отступление батареи Тушина; раненые на орудиях[ред.]
Ветер стих, чёрные тучи низко нависли над местом сражения. Становилось темно, и в двух местах ярко обозначалось зарево пожаров. Канонада ослабла, но трескотня ружей сзади справа слышалась всё чаще и ближе. Капитан Тушин с орудиями, объезжая и наезжая на раненых, вышел из-под огня и спустился в овраг.
Его встретило начальство и адъютанты, среди которых был штаб-офицер и Жерков, два раза посланный и ни разу не доехавший до батареи Тушина.
Все они, перебивая друг друга, отдавали приказания, как и куда идти, делали упрёки и замечания.
Тушин ничем не распоряжался и молча, боясь говорить, потому что при каждом слове он готов был... заплакать... Хотя раненых велено было бросать, много из них тащилось за войсками и просилось на орудия.
Молодцоватый пехотный офицер, который перед сражением выскочил из шалаша Тушина, был с пулей в животе положен на лафет Матвевны.
Под горой бледный гусарский юнкер, одной рукой поддерживая другую, подошёл к Тушину и попросился сесть. Он робко сказал: «Капитан, ради Бога, я контужен в руку. Ради Бога, я не могу идти». Видно было, что юнкер уже не раз просился где-нибудь сесть и везде получал отказы. Тушин велел посадить его. Юнкером был Ростов.
Ночной привал; Ростов у костра[ред.]
Он держал одной рукой другую, был бледен, и нижняя челюсть тряслась от лихорадочной дрожи. Его посадили на Матвевну, на то самое орудие, с которого сложили мёртвого офицера. На подложенной шинели была кровь, в которой запачкались рейтузы и руки Ростова. Тушин, подходя к орудию, спросил, ранен ли он. Ростов ответил, что контужен. На станине оказалась кровь от убитого офицера.
С помощью пехоты орудия вывезли в гору и, достигнув деревни Гунтерсдорф, остановились. Стало так темно, что в десяти шагах нельзя было различить мундиров солдат, и перестрелка стала стихать. Вдруг близко с правой стороны послышались крики и пальба. Это была последняя атака французов, на которую отвечали солдаты, засевшие в домах деревни. Всё бросилось из деревни, но орудия Тушина не могли двинуться, и артиллеристы, Тушин и юнкер молча переглядывались, ожидая своей участи. Перестрелка стала стихать, и из боковой улицы высыпали оживлённые говором солдаты. Французы были отбиты.
В совершенном мраке орудия Тушина, окружённые гудевшей пехотой, двинулись вперёд.
В темноте как будто текла невидимая, мрачная река, всё в одном направлении, гудя шёпотом, говором и звуками копыт и колёс. В общем гуле из-за всех других звуков яснее всех были стоны и голоса раненых...
Их стоны, казалось, наполняли собой весь этот мрак, окружавший войска. Через некоторое время в движущейся толпе произошло волнение. Кто-то проехал со свитой на белой лошади и что-то сказал. Послышались жадные расспросы со всех сторон, и пронёсся слух, что велено остановиться. Все остановились на середине грязной дороги. Засветились огни, и слышнее стал говор. Капитан Тушин послал солдата отыскивать перевязочный пункт или лекаря для юнкера и сел у огня. Ростов перетащился к огню. Лихорадочная дрожь от боли, холода и сырости трясла всё его тело. Сон клонил его, но он не мог заснуть от мучительной боли в ноющей руке. Большие добрые и умные глаза Тушина с сочувствием и состраданием устремлялись на него.
Тушин перед князем Багратионом; защита князя Андрея[ред.]
Недалеко от костра артиллеристов, в приготовленной для него избе, сидел князь Багратион за обедом, разговаривая с некоторыми начальниками частей.
Тут был старичок с полузакрытыми глазами, жадно обгладывавший баранью кость, и двадцатидвухлетний безупречный генерал, раскрасневшийся от рюмки водки и обеда, и штаб-офицер с именным перстнем, и Жерков, беспокойно оглядывавший всех, и князь Андрей, бледный, с поджатыми губами и лихорадочно блестящими глазами.
В избе стояло прислонённое в углу взятое французское знамя. Князь Багратион благодарил отдельных начальников и расспрашивал о подробностях дела и о потерях. Полковой командир докладывал князю, что как только началось дело, он отступил из леса, собрал дроворубов и, пропустив их мимо себя, с двумя батальонами ударил в штыки и опрокинул французов.
Полковому командиру так хотелось сделать это, так он жалел, что не успел этого сделать, что ему казалось, что всё это точно было... Разве можно было разобрать в этой путанице, что было и чего не было?
Он вспомнил о разжалованном Долохове, который на его глазах взял в плен французского офицера и особенно отличился.
Жерков вмешался, беспокойно оглядываясь, и сказал, что видел атаку павлоградцев, которые смяли два каре. На его слова некоторые улыбнулись, но, заметив, что сказанное клонилось к славе нашего оружия, приняли серьёзное выражение, хотя многие знали, что это была ложь. Князь Багратион обратился к старичку-полковнику и поблагодарил все части. Затем он спросил, каким образом в центре оставлены два орудия. Кто-то сказал, что капитан Тушин стоит здесь у самой деревни, и что за ним уже послано.
На пороге показался Тушин, робко пробиравшийся из-за спин генералов. Обходя генералов в тесной избе, сконфуженный при виде начальства, Тушин не рассмотрел древка знамени и споткнулся на него. Несколько голосов засмеялось. Багратион спросил, нахмурившись, каким образом орудие оставлено.
Тушину теперь только, при виде грозного начальства, во всём ужасе представилась его вина... Он боялся подвести этим другого начальника и молча... смотрел прямо в лицо Багратиону, как смотрит сбившийся ученик...
Он едва проговорил: «Не знаю... ваше сиятельство... людей не было, ваше сиятельство». Багратион заметил, что он мог бы взять людей из прикрытия. Что прикрытия не было, Тушин не сказал, хотя это была правда. Он боялся подвести этим другого начальника и молча смотрел прямо в лицо Багратиону. Молчание было довольно продолжительно. Князь Андрей исподлобья смотрел на Тушина, и пальцы его рук нервически двигались. Он прервал молчание своим резким голосом: «Ваше сиятельство, вы меня изволили послать к батарее капитана Тушина. Я был там и нашёл две трети людей и лошадей перебитыми, два орудия исковерканными, и прикрытия никакого». Князь Багратион и Тушин одинаково упорно смотрели на сдержанно и взволнованно говорившего Болконского. Князь Андрей продолжал: «И ежели, ваше сиятельство, позволите мне высказать своё мнение, то успехом дня мы обязаны более всего действию этой батареи и геройской стойкости капитана Тушина с его ротой». Не ожидая ответа, он тотчас встал и отошёл от стола.
Князь Багратион посмотрел на Тушина и, видимо не желая выказать недоверия к резкому суждению Болконского и вместе с тем чувствуя себя не в состоянии вполне верить ему, наклонил голову и сказал Тушину, что он может идти. Князь Андрей вышел за ним. Тушин сказал ему: «Вот спасибо: выручил, голубчик». Князь Андрей оглянул Тушина и, ничего не сказав, отошёл от него.
Князь Андрей оглянул Тушина и, ничего не сказав, отошёл от него. Князю Андрею было грустно и тяжело. Всё это было так странно, так непохоже на то, чего он надеялся.
Страдания и бредовые видения Ростова; окончание боя[ред.]
Ростов, глядя на переменявшиеся перед ним тени, думал: «Кто они? Зачем они? Что им нужно? И когда всё это кончится?» Боль в руке становилась всё мучительнее. Сон клонил непреодолимо, в глазах прыгали красные круги, и впечатление этих голосов и лиц и чувство одиночества сливались с чувством боли.
Это они, эти солдаты, раненые и нераненые, — это они-то и давили, и тяготили, и выворачивали жилы, и жгли мясо в его разломанной руке и плече. Чтоб избавиться от них, он закрыл глаза.
Он забылся на одну минуту, но в этот короткий промежуток забвения он видел во сне бесчисленное количество предметов: он видел свою мать и её большую белую руку, видел худенькие плечи Сони, глаза и смех Наташи, и Денисова с его голосом и усами, и Телянина, и всю свою историю с Теляниным и Богданычем. Вся эта история была одно и то же, что этот солдат с резким голосом, и эта-то вся история и этот-то солдат так мучительно, неотступно держали, давили и всё в одну сторону тянули его руку. Он пытался устраняться от них, но они не отпускали ни на волос, ни на секунду его плечо.
Он открыл глаза и поглядел вверх. Чёрный полог ночи на аршин висел над светом углей. В этом свете летали порошинки падавшего снега. Тушин не возвращался, лекарь не приходил. Он был один, только какой-то солдатик сидел теперь голый по другую сторону огня и грел своё худое жёлтое тело.
Никому не нужен я!.. Некому ни помочь, ни пожалеть. А был же и я когда-то дома, сильный, весёлый, любимый... Он смотрел на порхавшие над огнём снежинки и вспоминал русскую зиму с тёплым, светлым домом...
Он думал: «И зачем я пошёл сюда!» На другой день французы не возобновляли нападения, и остаток Багратионова отряда присоединился к армии Кутузова.