Война и мир (Толстой)/Том 1/Часть 2/Глава 20
Очень краткое содержание[ред.]
Шенграбенское сражение, ≈1805 год. Пехотные полки, застигнутые в лесу, бежали в панике. Полковой командир не смог остановить солдат. Положение спасла рота Тимохина, атаковавшая французов из засады. Долохов убил француза, взял в плен офицера и потребовал от командира запомнить его подвиг.
О батарее Тушина все забыли. Прикрытие ушло, но четыре пушки продолжали стрелять. Тушину удалось поджечь Шенграбен. Противник выставил десять орудий против его четырёх, но артиллеристы не сдавались.
Вследствие этого страшного гула... Тушин не испытывал ни малейшего неприятного чувства страха... Напротив, ему становилось всё веселее и веселее... он находился в состоянии, похожем на лихорадочный бред...
Тушин воображал себя огромным мужчиной, швыряющим ядра, а вражеские пушки казались ему трубками курильщика. Штаб-офицер приказал батарее отступать. Затем приехал князь Андрей с тем же приказом, но не уехал, а остался помочь. Вместе с Тушиным они под огнём вывезли два уцелевших из четырёх орудия и отступили.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Паника пехоты и контратака роты Тимохина[ред.]
Пехотные полки, застигнутые врасплох в лесу, в беспорядке выбегали из него. Роты смешивались друг с другом и уходили беспорядочными толпами.
Один солдат в испуге проговорил страшное на войне и бессмысленное слово: «отрезали!», и слово вместе с чувством страха сообщилось всей массе. — Обошли! Отрезали! Пропали! — кричали голоса бегущих.
Услышав стрельбу и крик сзади, командир полка понял, что с его полком случилось что-то ужасное.
Мысль о том, что он, примерный офицер, много лет служивший и ни в чём не виноватый, мог быть виновен перед начальством в оплошности или нераспорядительности, так поразила его, что он, забыв про опасность и чувство самосохранения, поскакал к полку под градом пуль. Он желал одного: узнать, в чём дело, и помочь исправить ошибку, если она была с его стороны, и не быть виновным.
Счастливо проскакав между французами, он подскакал к полю за лесом, через которое бежали наши солдаты, не слушаясь команды.
Наступила та минута нравственного колебания, которая решает участь сражений: послушают эти расстроенные толпы солдат голоса своего командира или, оглянувшись на него, побегут дальше.
Несмотря на отчаянный крик полкового командира, несмотря на его разъярённое, багровое лицо и маханье шпагой, солдаты всё бежали, разговаривали, стреляли в воздух и не слушали команды. Нравственное колебание, решающее участь сражений, очевидно, разрешалось в пользу страха. Генерал закашлялся от крика и порохового дыма и остановился в отчаянии. Всё казалось потеряно, но в эту минуту французы, наступавшие на наших, вдруг, без видимой причины, побежали назад, скрылись из опушки леса, и в лесу показались русские стрелки. Это была рота капитана, которая одна в лесу удержалась в порядке и, засев в канаву у леса, неожиданно атаковала французов.
Тимохин с таким отчаянным криком бросился на французов и с такою безумною и пьяною решительностью... набежал на неприятеля, что французы, не успев опомниться, побросали оружие и побежали.
Подвиг Долохова[ред.]
Бежавший рядом с Тимохиным солдат в упор убил одного француза и первый взял за воротник сдавшегося офицера.
Бегущие возвратились, баталионы собрались, и французы, разделившие было на две части войска левого фланга, на мгновение были оттеснены. Резервные части успели соединиться, и беглецы остановились. Полковой командир стоял у моста, пропуская мимо себя отступающие роты, когда к нему подошёл солдат, взял его за стремя и почти прислонился к нему. На солдате была синеватая шинель, ранца и кивера не было, голова была повязана, и через плечо была надета французская зарядная сумка. Он в руках держал офицерскую шпагу. Солдат был бледен, голубые глаза его нагло смотрели в лицо полковому командиру, а рот улыбался.
— Ваше превосходительство, вот два трофея... Мною взят в плен офицер. Я остановил роту... Вся рота может свидетельствовать... Рана штыком, я остался во фронте. Попомните, ваше превосходительство.
Полковой командир сказал «хорошо» и обратился к стоявшему рядом офицеру. Но Долохов не отошёл; он развязал платок, дёрнул его и показал запёкшуюся в волосах кровь, напомнив о своей ране штыком и о том, что он остался во фронте.
Забытая батарея капитана Тушина под огнём[ред.]
Про батарею было забыто, и только в самом конце дела командующий послал туда дежурного штаб-офицера, чтобы велеть батарее отступать как можно скорее.
Прикрытие, стоявшее подле пушек Тушина, ушло по чьему-то приказанию в середине дела; но батарея продолжала стрелять и не была взята французами только потому, что неприятель не мог предполагать дерзости стрельбы четырёх, никем не защищённых пушек. Напротив, по энергичному действию этой батареи он предполагал, что здесь, в центре, сосредоточены главные силы русских, и два раза пытался атаковать этот пункт и оба раза был прогоняем картечными выстрелами одиноко стоявших на этом возвышении четырёх пушек.
Скоро после отъезда командующего Тушину удалось зажечь Шенграбен. Прислуга оживилась, все орудия без приказания били в направлении пожара. Как будто подгоняя, подкрикивали солдаты к каждому выстрелу. Пожар, разносимый ветром, быстро распространялся. Французские колонны, выступившие за деревню, ушли назад, но, как бы в наказание за эту неудачу, неприятель выставил правее деревни десять орудий и стал бить из них по Тушину.
Из-за детской радости, возбуждённой пожаром, и азарта удачной стрельбы по французам, наши артиллеристы заметили эту батарею только тогда, когда два ядра и вслед за ними ещё четыре ударили между орудиями и одно повалило двух лошадей, а другое оторвало ногу вожатому. Оживление, раз установившееся, однако, не ослабело, а только переменило настроение. Лошади были заменены другими из запасного лафета, раненые убраны, и четыре орудия повёрнуты против десятипушечной батареи. Офицер, товарищ Тушина, был убит в начале дела, и в продолжение часа из сорока человек прислуги выбыли семнадцать, но артиллеристы всё так же были веселы и оживлены.
Маленький человек, с слабыми, неловкими движениями, требовал себе беспрестанно у денщика ещё трубочку и, рассыпая из неё огонь, выбегал вперёд и из-под маленькой ручки смотрел на французов. В дыму, оглушаемый беспрерывными выстрелами, заставлявшими его каждый раз вздрагивать, Тушин, не выпуская своей трубочки, бегал от одного орудия к другому, то прицеливаясь, то считая заряды, то распоряжаясь переменой и перепряжкой убитых и раненых лошадей, и покрикивал своим слабым тоненьким, нерешительным голоском. Лицо его всё более и более оживлялось. Только когда убивали или ранили людей, он морщился и, отворачиваясь от убитого, сердито кричал на людей, как всегда, мешкавших поднять раненого или тело.
Вследствие этого страшного гула, шума, потребности внимания и деятельности, Тушин не испытывал ни малейшего неприятного чувства страха, и мысль, что его могут убить или больно ранить, не приходила ему в голову. Напротив, ему становилось всё веселее и веселее. Ему казалось, что уже очень давно была та минута, когда он увидел неприятеля и сделал первый выстрел, и что клочок поля, на котором он стоял, был ему давно знакомым, родственным местом. Несмотря на то, что он всё помнил, всё соображал, всё делал, что мог делать самый лучший офицер в его положении, он находился в состоянии, похожем на лихорадочный бред или на состояние пьяного человека.
Неприятельские пушки в его воображении были не пушки, а трубки, из которых редкими клубами выпускал дым невидимый курильщик. — Вишь, пыхнул опять... — теперь мячик жди — отсылать назад.
Большая крайняя, старинного литья пушка представлялась в его воображении Матвевной. Французы около своих орудий представлялись ему муравьями. Красавец и пьяница первый номер второго орудия в его мире был дядя; Тушин чаще других смотрел на него и радовался на каждое его движение. Звук то замиравшей, то опять усиливавшейся ружейной перестрелки под горою представлялся ему чьим-то дыханием. Сам он представлялся себе огромного роста, мощным мужчиной, который обеими руками швыряет французам ядра.
Прибытие князя Андрея и отступление батареи[ред.]
Над головой Тушина раздался чуждый, незнакомый голос, кричавший: «Капитан Тушин! Капитан!» Тушин испуганно оглянулся. Это был тот штаб-офицер, который выгнал его из Грунта. Он запыхавшимся голосом кричал ему, что он с ума сошёл, что ему два раза приказано отступать. Близко пролетевшее ядро заставило офицера, нырнув, согнуться на лошади. Он замолк, и ещё ядро остановило его. Он поворотил лошадь и поскакал прочь, прокричав издалека: «Отступать! Все отступать!» Солдаты засмеялись.
Через минуту приехал адъютант с тем же приказанием.
Первое, что он увидел, выезжая на то пространство, которое занимали пушки Тушина, была отпряжённая лошадь с перебитою ногой, которая ржала около запряжённых лошадей. Из ноги её, как из ключа, лилась кровь. Между передками лежало несколько убитых. Одно ядро за другим пролетало над ним, в то время как он подъезжал, и он почувствовал, как нервическая дрожь пробежала по его спине.
Одно ядро за другим пролетало над ним... и он почувствовал, как нервическая дрожь пробежала по его спине. Но одна мысль о том, что он боится, снова подняла его. «Я не могу бояться», подумал он...
Он медленно слез с лошади между орудиями. Он передал приказание и не уехал с батареи. Он решил, что при себе снимет орудия с позиции и отведёт их. Вместе с Тушиным, шагая через тела и под страшным огнём французов, он занялся уборкой орудий. Князь Андрей ничего не говорил с Тушиным. Они оба были так заняты, что, казалось, и не видали друг друга. Когда, надев уцелевшие из четырёх два орудия на передки, они двинулись под гору (одна разбитая пушка и единорог были оставлены), князь Андрей подъехал к Тушину.
— До свидания, голубчик, — сказал Тушин, — милая душа! прощайте, голубчик, — сказал Тушин со слезами, которые неизвестно почему вдруг выступили ему на глаза.