Война и мир (Толстой)/Том 1/Часть 2/Глава 2
из цикла «Война и мир. Том 1. Часть 2»
Очень краткое содержание[ред.]
Австрия, окрестности Браунау, ≈1805 год. Полк выстроился для смотра. Приехал Михаил Илларионович Кутузов.
Полковой командир волновался и старался угодить. Кутузов обошёл ряды, похвалил знакомых офицеров, но грустно указал на плохую обувь солдат. Гусарский офицер из свиты передразнивал его движения. Кутузов узнал капитана Тимохина и ласково обошёлся с ним.
Князь Андрей Болконский напомнил о разжалованном Долохове. Тот вышел из строя и дерзко попросил дать ему случай искупить вину.
Голубые ясные глаза смотрели на главнокомандующего так же дерзко... как будто своим выражением разрывая завесу условности, отделявшую так далеко главнокомандующего от солдата.
Кутузов отвернулся. После смотра рота двинулась к квартирам, солдаты запели песню. К Долохову подъехал бывший приятель Жерков, но тот ответил холодно: он дал зарок не пить и не играть до производства в офицеры.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Ожидание смотра: полк готовится к встрече главнокомандующего[ред.]
Махальный закричал, что едет главнокомандующий. Полковой командир, покраснев от волнения, подбежал к лошади, дрожащими руками взялся за стремя, вскочил в седло, вынул шпагу и с решительным лицом приготовился крикнуть команду. Полк встрепенулся и замер. Командир закричал потрясающим душу голосом: «Смир-р-р-на!» — радостным для себя, строгим в отношении к полку и приветливым в отношении к подъезжающему начальнику.
По широкой бесшоссейной дороге, обсаженной деревьями, шибкою рысью ехала высокая голубая венская коляска цугом, слегка погромыхивая рессорами.
Прибытие Кутузова и начало инспекции полка[ред.]
За коляской скакали свита и конвой кроатов. Подле главнокомандующего сидел австрийский генерал в странном, среди чёрных русских, белом мундире.
Коляска остановилась у полка. Кутузов и австрийский генерал о чём-то тихо говорили, и Кутузов слегка улыбнулся, когда тяжело ступая опускал ногу с подножки, точно как будто и не было этих двух тысяч людей, которые не дыша смотрели на него и на полкового командира.
Раздался крик команды, опять полк звеня дрогнул, сделав на караул. В мёртвой тишине послышался слабый голос главнокомандующего. Полк рявкнул: «Здравья желаем, ваше го-го-го-го-ство!» И опять всё замерло. Сначала Кутузов стоял на одном месте, пока полк двигался; потом рядом с белым генералом, пешком, сопутствуемый свитою, стал ходить по рядам.
По тому, как полковой командир салютовал... видно было, что он исполнял свои обязанности подчинённого ещё с большим наслаждением, чем обязанности начальника.
Полк, благодаря строгости и старательности полкового командира, был в прекрасном состоянии сравнительно с другими, приходившими в то же время к Браунау. Отсталых и больных было только 217 человек. И всё было исправно, кроме обуви. Кутузов прошёл по рядам, изредка останавливаясь и говоря по нескольку ласковых слов офицерам, которых он знал по турецкой войне, а иногда и солдатам.
Поглядывая на обувь, он несколько раз грустно покачивал головой и указывал на неё австрийскому генералу с таким выражением, что как бы не упрекал в этом никого, но не мог не видеть, как это плохо. Сзади Кутузова, в таком расстоянии, что всякое слабо произнесённое слово могло быть услышано, шло человек двадцать свиты. Ближе всех за главнокомандующим шёл красивый адъютант.
Рядом с ним шёл его товарищ, высокий штаб-офицер, чрезвычайно толстый, с добрым, улыбающимся красивым лицом и влажными глазами.
Несвицкий едва удерживался от смеха, возбуждаемого черноватым гусарским офицером, шедшим подле него. Гусарский офицер, не улыбаясь, не изменяя выражения остановившихся глаз, с серьёзным лицом смотрел на спину полкового командира и передразнивал каждое его движение.
Встречи Кутузова с капитаном Тимохиным и разжалованным Долоховым[ред.]
Кутузов шёл медленно и вяло мимо тысяч глаз, которые выкатывались из своих орбит, следя за начальником. Поровнявшись с третьей ротой, он вдруг остановился. Свита, не предвидя этой остановки, невольно надвинулась на него. Главнокомандующий узнал капитана с красным носом, пострадавшего за синюю шинель.
Казалось, нельзя было вытягиваться больше того, как вытягивался Тимохин, в то время как полковой командир делал ему замечание.
Но в эту минуту обращения к нему главнокомандующего капитан вытянулся так, что, казалось, посмотри на него главнокомандующий ещё несколько времени, капитан не выдержал бы...
Кутузов, видимо поняв его положение и желая, напротив, всякого добра капитану, поспешно отвернулся. По пухлому, изуродованному раной лицу Кутузова пробежала чуть заметная улыбка. Он сказал: «Ещё измайловский товарищ. Храбрый офицер! Ты доволен им?» — спросил Кутузов у полкового командира. Полковой командир вздрогнул, подошёл вперёд и отвечал: «Очень доволен, ваше высокопревосходительство». Кутузов, улыбаясь и отходя от него, сказал: «Мы все не без слабостей. У него была приверженность к Бахусу».
Третья рота была последняя, и Кутузов задумался, видимо припоминая что-то. Князь Андрей выступил из свиты и по-французски тихо сказал: «Вы приказали напомнить о разжалованном Долохове в этом полку». Кутузов спросил: «Где тут Долохов?» Долохов, уже переодетый в солдатскую серую шинель, не дожидался, чтоб его вызвали. Стройная фигура белокурого с ясными голубыми глазами солдата выступила из фронта.
Он подошёл к главнокомандующему и сделал на караул. Кутузов, нахмурившись слегка, спросил: «Претензия?» Князь Андрей сказал: «Это Долохов». Кутузов произнёс: «А! Надеюсь, что этот урок тебя исправит, служи хорошенько. Государь милостив. И я не забуду тебя, ежели ты заслужишь». Голубые ясные глаза смотрели на главнокомандующего так же дерзко, как и на полкового командира, как будто своим выражением разрывая завесу условности, отделявшую так далеко главнокомандующего от солдата. Долохов сказал своим звучным, твёрдым, неспешащим голосом: «Об одном прошу, ваше высокопревосходительство. Прошу дать мне случай загладить мою вину и доказать мою преданность государю императору и России».
Он отвернулся и поморщился, как будто хотел выразить этим, что всё, чтò ему сказал Долохов... он давно, давно знает, что всё это уже прискучило ему и что всё это совсем не то, чтò нужно.
Кутузов отвернулся и направился к коляске. Полк разобрался ротами и направился к назначенным квартирам невдалеке от Браунау, где надеялся обуться, одеться и отдохнуть после трудных переходов.
После смотра: разговор полкового командира с Тимохиным о Долохове[ред.]
Полковой командир, объезжая двигавшуюся к месту третью роту, подъехал к шедшему впереди неё капитану Тимохину. Лицо полкового командира выражало после счастливо-отбытого смотра неудержимую радость. Он сказал: «Вы на меня не претендуете, Прохор Игнатьич? Служба царская... нельзя... другой раз во фронте оборвёшь... Сам извинюсь первый, вы меня знаете... Очень благодарил!» — И он протянул руку ротному. Капитан отвечал, краснея носом, улыбаясь и раскрывая улыбкой недостаток двух передних зубов, выбитых прикладом под Измаилом: «Помилуйте, генерал, да смею ли я!»
Полковой командир попросил: «Да господину Долохову передайте, что я его не забуду, чтоб он был спокоен. Да скажите, пожалуйста, я всё хотел спросить, чтò он, как себя ведёт? И всё...» Тимохин ответил: «По службе очень исправен, ваше превосходительство... но характер...» — «А чтò, что характер?» — спросил полковой командир. Капитан говорил: «Находит, ваше превосходительство, днями, то и умён, и учён, и добр. А то зверь. В Польше убил было жида, изволите знать...» Полковой командир сказал: «Ну да, ну да, всё надо пожалеть молодого человека в несчастии. Ведь большие связи... Так вы того...» Тимохин, улыбкой давая чувствовать, что он понимает желания начальника, ответил: «Слушаю, ваше превосходительство».
Полковой командир отыскал в рядах Долохова и придержал лошадь. Он сказал ему: «До первого дела — эполеты». Долохов оглянулся, ничего не сказал и не изменил выражения своего насмешливо-улыбающегося рта. Полковой командир продолжал: «Ну, вот и хорошо», — и прибавил, чтобы солдаты слышали: «Людям по чарке водки от меня. Благодарю всех! Слава Богу!» И он, обогнав роту, подъехал к другой. Тимохин сказал субалтерн-офицеру, шедшему подле него: «Чтò ж, он, право, хороший человек, с ним служить можно». Субалтерн-офицер, смеясь, ответил: «Одно слово, червонный!»
Марш к квартирам: солдатские разговоры и песни[ред.]
Счастливое расположение духа начальства после смотра перешло и к солдатам. Рота шла весело. Со всех сторон переговаривались солдатские голоса. Солдаты обсуждали, что Кутузов кривой, об одном глазу, но другие возражали, что он глазастее их, сапоги и подвёртки — всё оглядел. Говорили об австрийском генерале, который был с Кутузовым, — белый как мука. Солдаты рассуждали, когда начнутся сражения, говорили, что в Брунове сам Бунапарте стоит, но другие возражали, что теперь пруссак бунтует, австрияк его усмиряет, а когда он замирится, тогда и с Бунапартом война откроется.
Капитан крикнул: «Песенники вперёд!» И перед роту с разных рядов выбежало человек двадцать. Барабанщик-запевало обернулся лицом к песенникам, и, махнув рукой, затянул протяжную солдатскую песню, начинавшуюся: «Не заря ли, солнышко занималося...» и кончавшуюся словами: «То-то, братцы, будет слава нам с Кутузовым отцом...»
Оторвав по-солдатски эти последние слова и махнув руками, барабанщик строго оглянул солдат-песенников и зажмурился. Потом, убедившись, что все глаза устремлены на него, он как будто осторожно приподнял обеими руками какую-то невидимую, драгоценную вещь над головой, подержал её так несколько секунд и вдруг отчаянно бросил её: «Ах, вы сени мои, сени! Сени новые мои...» — подхватили двадцать голосов, и ложечник, несмотря на тяжесть амуниции, резво выскочил вперёд и пошёл задом перед ротой, пошевеливая плечами и угрожая кому-то ложками.
Солдаты, в такт песни размахивая руками, шли просторным шагом, невольно попадая в ногу. Сзади роты послышались звуки колёс, похрускиванье рессор и топот лошадей. Кутузов со свитой возвращался в город.
Главнокомандующий дал знак, чтобы люди продолжали итти вольно, и на его лице и на всех лицах его свиты выразилось удовольствие при звуках песни, при виде пляшущего солдата...
...бросался в глаза голубоглазый солдат, Долохов, который особенно бойко и грациозно шёл в такт песни и глядел на лица проезжающих с таким выражением, как будто он жалел всех, кто не шёл...
Встреча корнета Жеркова с Долоховым[ред.]
Гусарский корнет из свиты Кутузова, передразнивавший полкового командира, отстал от коляски и подъехал к Долохову. Жерков одно время в Петербурге принадлежал к тому буйному обществу, которым руководил Долохов. За границей Жерков встретил Долохова солдатом, но не счёл нужным узнать его. Теперь, после разговора Кутузова с разжалованным, он с радостью старого друга обратился к нему: «Друг сердечный, ты как?» — сказал он при звуках песни, ровняя шаг своей лошади с шагом роты. Долохов отвечал холодно: «Я как? Как видишь».
Бойкая песня придавала особенное значение тону развязной весёлости, с которою говорил Жерков, и умышленной холодности ответов Долохова. Жерков спросил: «Ну, как ладишь с начальством?» — «Ничего, хорошие люди. Ты как в штаб затесался?» — «Прикомандирован, дежурю». Они помолчали. Разговор их, вероятно, был бы другой, ежели бы они говорили не при звуках песни. Долохов спросил: «Чтò правда, австрийцев побили?» — «А чёрт их знает, говорят». — «Я рад», — отвечал Долохов коротко и ясно, как того требовала песня.
Жерков сказал: «Чтò ж, приходи к нам когда вечерком, фараон заложишь». — «Или у вас денег много завелось?» — «Приходи». — «Нельзя. Зарок дал. Не пью и не играю, пока не произведут». — «Да чтò ж, до первого дела...» — «Там видно будет». Опять они помолчали. Жерков сказал: «Ты заходи, коли чтò нужно, все в штабе помогут...» Долохов усмехнулся: «Ты лучше не беспокойся. Мне чтò нужно, я просить не стану, сам возьму». — «Да чтò ж, я так...» — «Ну, и я так». — «Прощай». — «Будь здоров...»
Жерков тронул шпорами лошадь, которая раза три, горячась, перебила ногами, не зная, с какой начать, справилась и поскакала, обгоняя роту и догоняя коляску, тоже в такт песни.