Война и мир (Толстой)/Том 1/Часть 2/Глава 19
Очень краткое содержание[ред.]
Австрия, окрестности Шенграбена, 1805 год. Русские войска отступали. Левый фланг, атакованный превосходящими силами французов, оказался в тяжёлом положении: посланный с приказом адъютант испугался и не доставил его, а командиры ссорились из-за старшинства вместо подготовки к бою.
Французы окружали позиции, и гусарам пришлось атаковать. В атаку пошёл эскадрон Николая Ростова.
Восторженный Ростов мчался впереди всех, но его лошадь убили, а сам он был ранен в руку. Оставшись один на поле, он увидел бегущих к нему французов:
Неужели ко мне? Неужели ко мне они бегут? И зачем? Убить меня? Меня, кого так любят все? — Ему вспомнилась любовь к нему его матери, семьи, друзей, и намерение неприятелей убить его показалось невозможно.
Охваченный ужасом, Ростов бросил пистолет во француза и побежал к кустам, где укрывались русские стрелки.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Жерков не передаёт приказ об отступлении[ред.]
Атака 6-го егерского полка обеспечила отступление правого фланга русских войск. В центре батарея Тушина, успевшая поджечь Шенграбен, останавливала движение французов. Пожар, разносимый ветром, заставлял французов тушить огонь и давал время русским войскам отступать. Отступление центра через овраг происходило поспешно и шумно, но войска не путались командами.
Левый фланг, состоявший из Азовского и Подольского пехотных и Павлоградского гусарского полков, был атакован и обходим превосходящими силами французов под командованием Ланна. Войска левого фланга оказались расстроены.
Багратион послал адъютанта к генералу левого фланга с приказанием немедленно отступать.
Жерков бойко тронул лошадь и поскакал, не отнимая руки от фуражки. Но едва он отъехал от Багратиона, как силы изменили ему. На него нашёл непреодолимый страх, и он не мог ехать туда, где было опасно. Подъехав к войскам левого фланга, он поехал не вперёд, где шла стрельба, а стал искать генерала и начальников там, где их не могло быть, и потому не передал приказания.
Ссора командиров и вынужденная атака[ред.]
Командование левым флангом принадлежало по старшинству полковому командиру того самого полка, который представлялся под Браунау Кутузову и в котором служил солдатом Долохов.
Командование крайнего левого фланга было предназначено командиру Павлоградского полка, где служил Ростов, вследствие чего произошло недоразумение. Оба начальника были сильно раздражены друг против друга, и в то время как на правом фланге давно уже шло дело и французы начали наступление, оба начальника были заняты переговорами, целью которых было оскорбить друг друга.
Полки, как кавалерийский, так и пехотный, были весьма мало приготовлены к предстоящему делу. Люди полков, от солдата до генерала, не ждали сражения и спокойно занимались мирными делами: кормлением лошадей в коннице, собиранием дров в пехоте. Гусарский полковник, краснея, говорил подъехавшему адъютанту, что раз пехотный генерал старше его в чине, то пусть делает, как хочет, а он своих гусар жертвовать не может.
Дело становилось к спеху. Канонада и стрельба гремели справа и в центре, французские стрелки Ланна уже проходили плотину мельницы и выстраивались на этой стороне в двух ружейных выстрелах. Пехотный полковник подошёл к лошади, взлез на неё и, сделавшись очень прямым и высоким, поехал к командиру Павлоградского полка. Полковые командиры съехались с учтивыми поклонами и со скрываемою злобой в сердце.
Генерал и полковник строго и значительно смотрели, как два петуха, готовящиеся к бою, друг на друга... Они приехали в цепь, несколько пуль пролетело над ними, и они молча остановились.
Смотреть в цепи нечего было, так как и с того места, на котором они прежде стояли, ясно было, что по кустам и оврагам кавалерии действовать невозможно и что французы обходят левое крыло. Оба выдержали экзамен на храбрость. Они долго простояли бы там, взаимно испытывая храбрость, если бы в это время в лесу, почти сзади их, не послышались трескотня ружей и глухой сливающийся крик. Французы напали на солдат, находившихся в лесу с дровами. Гусарам уже нельзя было отступать вместе с пехотой. Они были отрезаны от пути отступления налево французскою цепью. Теперь, как ни неудобна была местность, необходимо было атаковать, чтобы проложить себе дорогу.
Кавалерийская атака: первый бой Ростова[ред.]
Эскадрон, где служил Ростов, только что успевший сесть на лошадей, был остановлен лицом к неприятелю.
Опять, как и на Энском мосту... между ними... лежала та же страшная черта неизвестности и страха, как бы черта, отделяющая живых от мёртвых. Все люди чувствовали эту черту...
Ко фронту подъехал полковник, сердито ответил что-то на вопросы офицеров и, как человек, отчаянно настаивающий на своём, отдал какое-то приказание. По эскадрону пронеслась молва об атаке. Раздалась команда построения, потом визгнули сабли, вынутые из ножен. Но всё ещё никто не двигался. Войска левого фланга, и пехота и гусары, чувствовали, что начальство само не знает, что делать, и нерешимость начальников сообщалась войскам.
«Поскорее, поскорее бы», думал Ростов, чувствуя, что наконец-то наступило время изведать наслаждение атаки, про которое он так много слышал от товарищей-гусаров.
Прозвучал голос Денисова: «С Богом, ребята, рысью, марш!» В переднем ряду заколыхались крупы лошадей.
Грачик потянул поводья и сам тронулся. Справа Ростов видел первые ряды своих гусар, а ещё дальше впереди виднелась ему тёмная полоса, которую он не мог рассмотреть, но считал неприятелем. Выстрелы были слышны, но в отдалении. Послышалась команда прибавить рыси, и Ростов чувствовал, как поддаёт задом, перебивая в галоп, его Грачик. Он вперёд угадывал его движения, и ему становилось всё веселее и веселее.
Это дерево сначала было впереди, на середине той черты... А вот и перешли эту черту, и не только ничего страшного не было, но всё веселее и оживлённее становилось.
«Ох, как я рубану его», думал Ростов, сжимая в руке ефес сабли. Загудели голоса: «Ур-р-а-а-а!!» «Ну, попадись теперь кто бы ни был», думал Ростов, вдавливая шпоры Грачику, и, перегоняя других, выпустил его во весь карьер. Впереди уже виден был неприятель. Вдруг, как широким веником, стегнуло что-то по эскадрону.
Ростов ранен и один на поле боя[ред.]
Ростов поднял саблю, готовясь рубить, но в это время впереди скакавший солдат Никитенко отделился от него, и Ростов почувствовал, как во сне, что продолжает нестись с неестественною быстротой вперёд и вместе с тем остаётся на месте. Сзади знакомый гусар Бандарчук наскакал на него и сердито посмотрел. Лошадь Бандарчука шарахнулась, и он обскакал мимо.
«Что же это? я не подвигаюсь? — Я упал, я убит...» в одно мгновение спросил и ответил Ростов. Он был уже один посреди поля.
Вместо двигавшихся лошадей и гусарских спин он видел вокруг себя неподвижную землю и жнивьё. Тёплая кровь была под ним... Грачик поднялся было на передние ноги, но упал, придавив седоку ногу.
Из головы лошади текла кровь. Лошадь билась и не могла встать. Ростов хотел подняться и упал тоже: ташка зацепилась за седло. Где были наши, где были французы — он не знал. Никого не было кругом. Высвободив ногу, он поднялся.
Где, с какой стороны была теперь та черта, которая так резко отделяла два войска? ... Уже не дурное ли что-нибудь случилось со мной? Бывают ли такие случаи, и что надо делать в таких случаях?
В это время он почувствовал, что что-то лишнее висит на его левой онемевшей руке. Кисть её была, как чужая. Он оглядывал руку, тщетно отыскивая на ней кровь.
Бегство от французов[ред.]
«Ну, вот и люди, — подумал он радостно, увидев несколько человек, бежавших к нему. — Они мне помогут!» Впереди этих людей бежал один в странном кивере и в синей шинели, чёрный, загорелый, с горбатым носом.
Ещё два и ещё много бежало сзади. Один из них проговорил что-то странное, нерусское. Между задними такими же людьми, в таких же киверах, стоял один русский гусар. Его держали за руки; позади него держали его лошадь. «Верно, наш пленный... Да. Неужели и меня возьмут? Что это за люди?» всё думал Ростов, не веря своим глазам. «Неужели французы?»
Он смотрел на приближавшихся французов, и, несмотря на то, что за секунду скакал только затем, чтобы настигнуть этих французов и изрубить их, близость их казалась ему теперь так ужасна, что он не верил своим глазам. «Кто они? Зачем они бегут? Неужели ко мне? Неужели ко мне они бегут? И зачем? Убить меня? Меня, кого так любят все?» — Ему вспомнилась любовь к нему его матери, семьи, друзей, и намерение неприятелей убить его показалось невозможно.
Он более десяти секунд стоял, не двигаясь с места и не понимая своего положения. Передний француз с горбатым носом подбежал так близко, что уже видно было выражение его лица. И разгорячённая, чуждая физиономия этого человека, который со штыком наперевес, сдерживая дыханье, легко подбегал к нему, испугала Ростова. Он схватил пистолет и, вместо того чтобы стрелять из него, бросил им в француза и побежал к кустам что было силы.
Не с тем чувством сомнения и борьбы... бежал он, а с чувством зайца, убегающего от собак. Одно нераздельное чувство страха за свою молодую, счастливую жизнь владело всем его существом.
Быстро перепрыгивая через межи, с тою стремительностью, с которою он бегал, играя в горелки, он летел по полю, изредка оборачивая своё бледное, доброе, молодое лицо, и холод ужаса пробегал по его спине. «Нет, лучше не смотреть», подумал он, но, подбежав к кустам, оглянулся ещё раз. Французы отстали, и даже в ту минуту как он оглянулся, передний только что переменил рысь на шаг и, обернувшись, что-то сильно кричал заднему товарищу.
Ростов остановился. «Что-нибудь не так, — подумал он, — не может быть, чтоб они хотели убить меня». А между тем левая рука его была так тяжела, как будто двухпудовая гиря была привешена к ней. Он не мог бежать дальше. Француз остановился тоже и прицелился. Ростов зажмурился и нагнулся. Одна, другая пуля пролетела, жужжа, мимо него. Он собрал последние силы, взял левую руку в правую и побежал до кустов. В кустах были русские стрелки.