Война и мир (Толстой)/Том 1/Часть 2/Глава 10
Очень краткое содержание[ред.]
Брюнн, ≈1805 год. Князь Андрей Болконский прибыл к дипломату Билибину с вестью о победе под Кремсом.
За обедом он рассказал о бое и холодном приёме военного министра. Билибин объяснил: победа лишь раздражает Австрию, чьи эрцгерцоги терпят поражения, а Вена уже занята французами.
Билибин считал кампанию проигранной и подозревал тайный мир Австрии с Францией. Князя Андрея поразила гениальность Бонапарта.
Перед сном мысли о сражении казались далёкими, но стоило закрыть глаза:
Он закрыл глаза, но в то же мгновение в ушах его затрещала канонада... и он чувствует, как содрогается его сердце... и он испытывает то чувство удесятерённой радости жизни, какого он не испытывал с самого детства.
Он пробудился, счастливо улыбнулся сам себе и заснул крепким молодым сном.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Прибытие к Билибину и знакомство с его характером[ред.]
Князь Андрей Болконский остановился в Брюнне у своего знакомого, русского дипломата. Тот радушно встретил гостя и распорядился отнести его вещи в спальню. Дипломат поинтересовался, не является ли князь Андрей вестником победы, и пожаловался на своё нездоровье.
После умывания князь Андрей вышел в роскошный кабинет дипломата и сел за приготовленный обед. Хозяин покойно уселся у камина.
Князь Андрей не только после своего путешествия, но и после всего похода... испытывал приятное чувство отдыха среди тех роскошных условий жизни, к которым он привык с детства.
Кроме того, ему было приятно после австрийского приёма поговорить хоть и не по-русски, но с русским человеком, который, как он предполагал, разделял общее русское отвращение к австрийцам.
Рассказ о победе и скептическая реакция дипломата[ред.]
Билибин был человеком одного общества с князем Андреем. Они познакомились в Петербурге, а ближе сошлись во время последнего приезда князя Андрея в Вену. Как князь Андрей обещал пойти далеко на военном поприще, так и Билибин обещал многого достичь на дипломатическом. Он начал служить с шестнадцати лет, был в Париже, в Копенгагене, а теперь в Вене занимал довольно значительное место. Канцлер и посланник в Вене знали его и дорожили им. Он был из тех дипломатов, которые любят и умеют работать. Его интересовал не вопрос «зачем?», а вопрос «как?». Составить искусно циркуляр, меморандум или донесение доставляло ему большое удовольствие. Заслуги Билибина ценились также и по его искусству обращаться и говорить в высших сферах.
Билибин любил разговор так же, как работу, только тогда, когда он мог быть изящно-остроумен. В обществе он постоянно выжидал случая сказать что-нибудь замечательное.
Эти фразы изготовлялись во внутренней лаборатории Билибина, как будто нарочно... для того, чтобы ничтожные светские люди удобно могли запоминать их и переносить из гостиных в гостиные.
Худое, истощённое, желтоватое лицо Билибина было всё покрыто крупными морщинами, которые всегда казались так чистоплотно промыты. Движения этих морщин составляли главную игру его физиономии. То у него морщился лоб широкими складками, то брови спускались книзу, и у щёк образовывались крупные морщины. Глубоко поставленные небольшие глаза всегда смотрели прямо и весело.
Билибин попросил рассказать о подвигах. Болконский самым скромным образом, ни разу не упоминая о себе, рассказал о деле и приёме военного министра. Он заключил, что его приняли с новостью как собаку в кегельбане. Билибин усмехнулся и распустил складки кожи. Он заметил, что, несмотря на высокое уважение к православному российскому воинству, победа князя Андрея не из самых победоносных.
Известие о занятии Вены французами[ред.]
Билибин продолжал говорить по-французски, произнося по-русски только те слова, которые презрительно хотел подчеркнуть. Он заметил, что русские со всею массой обрушились на несчастного маршала при одной дивизии, и этот маршал ушёл у них между рук. Где же победа? Князь Андрей отвечал, что всё-таки можно сказать без хвастовства, что это немного получше Ульма.
Билибин спросил, отчего не взяли хоть одного маршала. Князь Андрей объяснил, что не всё делается так регулярно, как на параде. Они полагали зайти в тыл к семи часам утра, а не пришли и к пяти вечера. Билибин, улыбаясь, заметил, что надо было прийти в семь часов утра. Князь Андрей тем же тоном спросил, отчего Билибин не внушил дипломатическим путём Бонапарту, что ему лучше оставить Геную.
Я знаю... вы думаете, что очень легко брать маршалов, сидя на диване перед камином. Это правда, а всё-таки, зачем вы его не взяли? ...да и я... не чувствую никакой особенной радости...
Политический анализ ситуации и обсуждение кампании[ред.]
Билибин посмотрел прямо на князя Андрея и вдруг спустил собранную кожу со лба. Болконский признался, что не понимает: Мак теряет целую армию, эрцгерцоги Фердинанд и Карл не дают никаких признаков жизни и делают ошибки за ошибками, наконец, один Кутузов одерживает действительную победу, уничтожает очарование французов, и военный министр не интересуется даже знать подробности.
Билибин объяснил, что австрийскому двору нет дела до русских побед. Вену русские бросают, не защищают больше, как будто говоря: с нами Бог, а Бог с вами, с вашею столицей. Одного генерала, которого все любили, Шмита, подвели под пулю и поздравляют с победой. Согласитесь, что раздразнительнее того известия, которое привезли, нельзя придумать.
Кроме того, ну, одержи вы точно блестящую победу, одержи победу даже эрцгерцог Карл, чтò ж бы это переменило в общем ходе дел? Теперь уж поздно, когда Вена занята французскими войсками.
Князь Андрей переспросил: «Как занята? Вена занята?» Билибин подтвердил, что не только занята, но Бонапарте в Шёнбрунне, а граф Врбна отправляется к нему за приказаниями.
Ночные размышления и воспоминания о сражении[ред.]
Болконский после усталости и впечатлений путешествия, приёма и в особенности после обеда чувствовал, что не понимает всего значения слов, которые слышал. Билибин продолжал, что нынче утром был здесь граф Лихтенфельс и показывал письмо, в котором подробно описан парад французов в Вене. Князь Андрей спросил про мост и князя Ауэрсперга. У них были слухи, что князь Ауэрсперг защищает Вену.
Билибин объяснил, что князь Ауэрсперг стоит на этой стороне и защищает их, хотя, думает он, очень плохо защищает. А Вена на той стороне. Мост ещё не взят и, надеется Билибин, не будет взят, потому что он заминирован. Князь Андрей сказал, что это всё-таки не значит, чтобы кампания была кончена. Билибин же думал, что кончена. Будет то, что он говорил в начале кампании: не порох решит дело, а те, кто его выдумали. Вопрос только в том, что скажет берлинское свидание императора Александра с прусским королём. Ежели Пруссия вступит в союз, заставят Австрию, и будет война. Ежели же нет, то дело только в том, чтобы условиться, где составлять первоначальные статьи нового Кампо-Формио.
Князь Андрей вдруг вскрикнул: «Но что за необычайная гениальность!» — сжимая свою маленькую руку и ударяя ею по столу. — «И что за счастие этому человеку!» Билибин вопросительно произнёс: «Буонапарте?» — морща лоб и этим давая чувствовать, что сейчас будет острое словцо. Он сказал, что теперь, когда Бонапарт предписывает законы Австрии из Шёнбрунна, нужно сделать ему милость и не ставить «u». Он решительно делает нововведение и называет его Бонапарт просто так.
Князь Андрей спросил без шуток, неужели Билибин думает, что кампания кончена. Билибин ответил, что Австрия осталась в дураках, а она к этому не привыкла. И она отплатит. А в дураках она осталась оттого, что провинции разорены, армия разбита, столица взята, и всё это для прекрасных глаз сардинского величества. И потому, между нами, он чутьём слышит, что их обманывают, он чутьём слышит сношения с Францией и проекты мира, тайного мира, отдельно заключённого.
Князь Андрей сказал, что это не может быть, это было бы слишком гадко. Билибин заметил: кто поживёт, тот увидит, — распуская опять кожу в знак окончания разговора.
Когда князь Андрей пришёл в приготовленную для него комнату и в чистом белье лёг на пуховики и душистые грётые подушки, он почувствовал, что то сражение, о котором привёз известие, было далеко, далеко от него. Прусский союз, измена Австрии, новое торжество Бонапарта, выход и парад, и приём императора Франца на завтра занимали его.
Он закрыл глаза, но в то же мгновение в ушах его затрещала канонада, пальба, стук колёс экипажа, и вот опять спускаются с горы растянутые ниткой мушкатёры, и французы стреляют, и он чувствует, как содрогается его сердце, и он выезжает вперёд рядом со Шмитом, и пули весело свистят вокруг него, и он испытывает то чувство удесятерённой радости жизни, какого он не испытывал с самого детства. Он пробудился и сказал себе: «Да, всё это было!...» — счастливо, детски улыбаясь сам себе, и заснул крепким, молодым сном.