Война и мир (Толстой)/Том 1. Часть 3. Глава 2
Очень краткое содержание[ред.]
Петербург, ноябрь 1805 года. Князь Василий Курагин решил женить Пьера Безухова на своей дочери Элен Курагиной.
Пьер полтора месяца жил у князя, в глазах людей всё больше связываясь с Элен, но не мог решиться на предложение.
На именины Элен князь устроил ужин. Пьер остался с ней наедине, но не признался. Князь сам объявил их женихом и невестой.
Оставшись вдвоём, Элен попросила Пьера снять очки.
Она быстрым и грубым движением головы перехватила его губы и свела их с своими. Лицо её поразило Пьера своим изменившимся, неприятно-растерянным выражением. «Теперь уж поздно, всё кончено; да и я люблю её», подумал Пьер.
Через полтора месяца они обвенчались.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Князь Василий решает действовать: план женить Пьера на Элен[ред.]
В ноябре 1805 года князь Василий готовился к поездке на ревизию в четыре губернии. Он планировал посетить свои расстроенные имения, захватить сына Анатоля из его полка и заехать к князю Николаю Андреевичу Болконскому, чтобы женить сына на дочери богатого старика. Но перед отъездом князю Василью нужно было решить дела с Пьером.
Однажды утром князь Василий со вздохом грусти сказал себе по-французски: «Всё это хорошо и прекрасно, но надо, чтобы это кончилось». Он сознавал, что Пьер, столь многим ему обязанный, не совсем хорошо поступает в этом деле. Князь Василий решил, что после завтра, на именины дочери, он позовёт кое-кого, и если Пьер не поймёт, что он должен сделать, то это будет дело самого князя.
Полтора месяца в ловушке: внутренняя борьба Пьера[ред.]
Полтора месяца прошло после вечера Анны Павловны. Тогда, в бессонную взволнованную ночь, Пьер решил, что женитьба на Элен была бы несчастьем, и что ему нужно избегать её и уехать. Однако после этого решения он не переезжал от князя Василья.
Пьер... с ужасом чувствовал, что каждый день он больше и больше в глазах людей связывается с нею, что он не может никак возвратиться к своему прежнему взгляду на неё... но что он должен будет связать с нею свою судьбу.
Не проходило дня, чтобы у князя Василья не было вечера, на котором должен был быть Пьер, если он не хотел расстроить общее удовольствие и обмануть ожидания всех. Князь Василий, проходя мимо Пьера, дёргал его за руку вниз, рассеянно подставлял для поцелуя выбритую морщинистую щеку и говорил: «до завтра» или «к обеду, а то я тебя не увижу». Несмотря на то что князь Василий не говорил с ним двух слов, Пьер не чувствовал себя в силах обмануть его ожидания.
Каждый день Пьер говорил себе одно и то же: «Надо же, наконец, понять её и дать себе отчёт: кто она? Ошибался ли я прежде или теперь ошибаюсь?»
Никогда ни в чём она не ошибается, никогда она ничего не сказала глупого. Она мало говорит, но то, что она скажет, всегда просто и ясно. Так она не глупа. Никогда она не смущалась и не смущается. Так она не дурная женщина!
Элен обращалась к нему всегда с радостною, доверчивою улыбкой, в которой было что-то значительнее того, что было в общей улыбке, украшавшей всегда её лицо. Пьер знал, что все ждут только того, чтобы он, наконец, сказал одно слово, переступил через известную черту, и он знал, что рано или поздно переступит через неё. Но какой-то непонятный ужас охватывал его при одной мысли об этом страшном шаге.
Тысячу раз в продолжение этого полутора месяца, во время которого он чувствовал себя всё дальше и дальше втягиваемым в ту страшившую его пропасть, Пьер говорил себе: «Да что ж это? Нужна решимость! Разве нет у меня её?»
Он хотел решиться, но с ужасом чувствовал, что не было у него в этом случае той решимости, которую он знал в себе. Пьер принадлежал к числу тех людей, которые сильны только тогда, когда чувствуют себя вполне чистыми. А с того дня, как им овладело чувство желания над табакеркой у Анны Павловны, несознанное чувство виноватости этого стремления парализовало его решимость.
Именины Элен: вечер, решающий судьбу[ред.]
В день именин Элен у князя Василья ужинало маленькое общество самых близких людей — родные и друзья. Всем им дано было чувствовать, что в этот день должна решиться участь именинницы. Гости сидели за ужином. Княгиня Курагина, массивная, когда-то красивая женщина, сидела на хозяйском месте. По обеим сторонам её сидели почётнейшие гости — старый генерал, его жена, Анна Павловна Шерер. В конце стола сидели менее пожилые и почётные гости, и там же сидели домашние — Пьер и Элен рядом.
Князь Василий не ужинал: он похаживал вокруг стола в весёлом расположении духа, подсаживаясь то к тому, то к другому из гостей. Каждому он говорил небрежное и приятное слово, исключая Пьера и Элен, которых присутствия он не замечал. Князь Василий оживлял всех. Ярко горели восковые свечи, блестели серебро и хрусталь посуды, наряды дам и золото и серебро эполет.
У середины стола князь Василий сосредоточил вокруг себя слушателей. Он рассказывал дамам с шутливою улыбкой о последнем заседании государственного совета, на котором новый петербургский военный генерал-губернатор Сергей Кузьмич Вязмитинов читал рескрипт государя Александра Павловича из армии. Бедный Вязмитинов никак не мог пойти дальше начала. Несколько раз он принимался снова за письмо, но только что скажет «Сергей», начинались всхлипывания, «Ку...зьми...ч» — слёзы, и «со всех сторон» заглушалось рыданиями. Все очень смеялись.
На верхнем почётном конце стола все были веселы и под влиянием самых различных оживлённых настроений. Только Пьер и Элен молча сидели рядом почти на нижнем конце стола. На лицах обоих сдерживалась сияющая улыбка, не зависящая от Сергея Кузьмича — улыбка стыдливости перед своими чувствами.
Среди тех ничтожно-мелких, искусственных интересов, которые связывали это общество, попало простое чувство стремления красивых и здоровых молодых мужчины и женщины друг к другу. И это человеческое чувство подавило всё...
Чувствовалось, что все силы внимания всего этого общества были обращены только на эту пару — Пьера и Элен. Князь Василий представлял всхлипыванья Сергея Кузьмича и в это время обегал взглядом дочь, и выражение его лица говорило: «Так, так, всё хорошо идёт; нынче всё решится».
Пьер чувствовал, что он был центром всего, и это положение и радовало и стесняло его. Он находился в состоянии человека, углублённого в какое-нибудь занятие. Он ничего ясно не видел, не понимал и не слыхал. Только изредка, неожиданно, мелькали в его душе отрывочные мысли и впечатления из действительности.
«Так уж всё кончено! — думал он. — И как это всё сделалось? Так быстро! Теперь я знаю, что не для неё одной, не для себя одного, но и для всех это должно неизбежно свершиться. Они все так ждут этого, так уверены, что это будет, что я не могу, не могу обмануть их».
Ему неловко было, что он один занимает внимание всех, что он счастливец в глазах других, что он с своим некрасивым лицом какой-то Парис, обладающий Еленой. «Но, верно, это всегда так бывает и так надо», — утешал он себя.
Вдруг какой-то голос, знакомый голос, слышится и говорит ему что-то другой раз. Князь Василий повторяет третий раз: «Я спрашиваю у тебя, когда ты получил письмо от Болконского. Как ты рассеян, мой милый». Князь Василий улыбается, и Пьер видит, что все, все улыбаются на него и на Элен. «Ну, что ж, коли вы все знаете, — говорит сам себе Пьер. — Ну, что ж? Это правда», и он сам улыбается своею кроткою, детскою улыбкой, и Элен улыбается.
Предложение и свадьба: неизбежная развязка[ред.]
От ужина Пьер повёл свою даму за другими в гостиную. Гости стали разъезжаться, и некоторые уезжали, не простившись с Элен. Как будто не желая отрывать её от серьёзного занятия, некоторые подходили на минуту и скорее отходили. Дипломат грустно молчал, выходя из гостиной. Ему представлялась вся тщета его дипломатической карьеры в сравнении со счастьем Пьера.
Пьер во время проводов гостей долго оставался один с Элен в маленькой гостиной. Он часто и прежде оставался один с Элен, но никогда не говорил ей о любви. Теперь он чувствовал, что это было необходимо, но никак не мог решиться на этот последний шаг. Ему было стыдно; ему казалось, что тут, подле Элен, он занимает чьё-то чужое место.
Кое-кто из ближайших родных ещё оставались. Они сидели в большой гостиной. Князь Василий ленивыми шагами подошёл к Пьеру. Пьер встал и сказал, что уже поздно. Князь Василий строго-вопросительно посмотрел на него. Но вслед за тем выражение строгости изменилось, и князь Василий дёрнул Пьера вниз за руку, посадил его и ласково улыбнулся.
Князь Василий вдруг пробурлил что-то и вышел. Пьеру показалось, что даже князь Василий был смущён. Вид смущения этого старого светского человека тронул Пьера. Он оглянулся на Элен — и она, казалось, была смущена и взглядом говорила: «что ж, вы сами виноваты».
«Надо неизбежно перешагнуть, но не могу, я не могу», думал Пьер, и заговорил опять о постороннем, о Сергее Кузьмиче, спрашивая, в чём состоял этот анекдот, так как он его не расслышал. Элен с улыбкой отвечала, что она тоже не знает.
Когда князь Василий вошёл в гостиную, княгиня тихо говорила с пожилой дамой о Пьере. Князь Василий, как бы не слушая дам, прошёл в дальний угол и сел на диван. Он закрыл глаза и как будто дремал. Голова его упала, и он очнулся. «Алина, — сказал он жене, — пойди посмотри, что они делают». Княгиня подошла к двери, прошлась мимо неё с значительным, равнодушным видом и заглянула в гостиную. Пьер и Элен так же сидели и разговаривали. «Всё то же», отвечала она мужу.
Князь Василий нахмурился, сморщил рот на сторону, щёки его запрыгали с неприятным, грубым выражением. Он, встряхнувшись, встал, закинул назад голову и решительными шагами, мимо дам, прошёл в маленькую гостиную. Он скорыми шагами, радостно подошёл к Пьеру. Лицо князя было так необыкновенно-торжественно, что Пьер испуганно встал, увидав его.
«Слава Богу! — сказал он. — Жена мне всё сказала!» Он обнял одною рукой Пьера, другою — дочь. «Друг мой Леля! Я очень, очень рад». Голос его задрожал. «Я любил твоего отца... и она будет тебе хорошая жена... Бог да благословит вас!..» Он обнял дочь, потом опять Пьера и поцеловал его своим старческим ртом. Слёзы, действительно, омочили его щёки.
«Княгиня, иди же сюда», прокричал он. Княгиня вышла и заплакала тоже. Пожилая дама тоже утиралась платком. Пьера целовали, и он несколько раз целовал руку прекрасной Элен. Через несколько времени их опять оставили одних.
«Всё это так должно было быть и не могло быть иначе, — думал Пьер, — поэтому нечего спрашивать, хорошо ли это или дурно? Хорошо, потому что определённо, и нет прежнего мучительного сомнения». Пьер молча держал руку своей невесты и смотрел на её поднимающуюся и опускающуюся прекрасную грудь.
«Элен!» — сказал он вслух и остановился. «Что-то такое особенное говорят в этих случаях», думал он, но никак не мог вспомнить, что такое именно говорят в этих случаях. Он взглянул в её лицо. Она придвинулась к нему ближе. Лицо её зарумянилось. «Ах, снимите эти... как эти...» — она указывала на очки. Пьер снял очки, и глаза его смотрели испуганно-вопросительно. Он хотел нагнуться над её рукой и поцеловать её, но она быстрым и грубым движением головы перехватила его губы и свела их с своими. Лицо её поразило Пьера своим изменившимся, неприятно-растерянным выражением.
«Теперь уж поздно, всё кончено; да и я люблю её», подумал Пьер. «Я вас люблю!» — сказал он, вспомнив то, что нужно было говорить в этих случаях; но слова эти прозвучали так бедно, что ему стало стыдно за себя.
Через полтора месяца он был обвенчан и поселился, как говорили, счастливым обладателем красавицы-жены и миллионов, в большом петербургском заново отделанном доме графов Безуховых.