Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 1/Глава 9
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 1»
Очень краткое содержание[ред.]
Глава описывает судебные процессы раннего советского периода (1921–1924).
На процессе Главтопа (1921) за топливный кризис обвиняют не руководителей, а инженеров. Инженера Ольденборгера контролёры доводят до самоубийства. Голод в Поволжье используется для конфискации церковных ценностей: на церковных процессах расстреливают священников, в Петрограде казнят митрополита Вениамина.
Крыленко ведёт процесс эсеров (лето 1922): бывшую революционную партию судят за террор и Гражданскую войну. Ленин лично расширяет расстрельные статьи нового Уголовного кодекса, двенадцать подсудимых приговорены к расстрелу и оставлены пожизненными заложниками.
Члены правящей партии одобряют всё, никто не протестует.
И чему они потом удивлялись в 37-м? На что жаловались?.. Разве не были заложены все основы безсудия – сперва внесудебной расправой ЧК, судебной расправой Реввоентрибуналов, потом вот этими ранними процессами...
Завершает главу дело Савинкова (1924): заманённый обманом в Россию, он получает мягкий приговор и вскоре погибает, выброшенный чекистами из окна Лубянки.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Процесс Главтопа: обвинение инженеров-спецов в провалах топливного снабжения[ред.]
Наш обзор уже затянулся. А ведь мы ещё и не начинали. Ещё все главные, ещё все знаменитые процессы впереди. Но основные линии уже промечаются. Посопутствуем нашему закону ещё и в пионерском возрасте.
В мае 1921 года состоялся процесс Главтопа — ведомства, отвечавшего за топливное снабжение страны. Поводом послужила жесточайшая зима Гражданской войны: поезда не доходили до станций, в столицах царили холод и голод, прокатилась волна рабочих забастовок. Встал неизбежный вопрос: кто виноват? Ответ был найден быстро — виноваты инженеры-спецы. Не общее руководство, не местные коммунисты-начальники, а именно те, кто «высчитывал, пересчитывал и составлял план». Плановые цифры не сошлись с реальностью — значит, виноваты составители, а не те, кто заставлял их работать в невозможных условиях. Нехватка угля, дров и нефти была объявлена результатом «запутанного, хаотического положения», созданного спецами.
Конечно, в пролетарских рёбрах сохраняется нутряная чуждость к этим проклятым спецам – однако без них не потянешь, всё в развале. И Трибунал их не травит... Спецы виноваты, да, но они не по злости...
Приговоры оказались мягкими: без инженеров хозяйство страны рухнуло бы окончательно. Так в начале восстановительного периода наметился удивительный пунктир снисходительности к техническим специалистам — пунктир, которому суждено было оборваться очень скоро.
Дело о гибели инженера Ольденборгера: тридцать лет службы водопроводу и травля рабкриновцами[ред.]
В феврале 1922 года Верховный трибунал рассматривал дело о самоубийстве инженера Ольденборгера — процесс, который сам обвинитель называл нехарактерным, поскольку главный его «герой» был уже мёртв.
Ольденборгер тридцать лет проработал на московском водопроводе и стал его главным инженером ещё в начале века. Через все революции и войны он нёс одну заботу — чтобы Москва не осталась без воды. В октябрьские бои 1917 года его сотрудники объявили забастовку в знак протеста против большевистского переворота. Ольденборгер ответил им просто: «С технической стороны я, простите, не бастую». Он принял деньги от стачечной комиссии, выдал расписку — и тут же побежал добывать муфту для испортившейся трубы.
Однако новая власть видела в нём врага. К нему приставили постоянных надзирателей от Рабоче-крестьянской инспекции. Одним из них оказался бывший конторщик водопровода, уволенный за «неблаговидные поступки» и теперь мстивший своему прежнему начальнику. Секретарь парткома водопровода товарищ Седельников развернул против инженера настоящую кампанию.
На собраниях рабочих Ольденборгера объявляли «душой организованного технического саботажа». Когда рабочие водопровода выдвинули его кандидатом в Моссовет, партячейка противопоставила свою кандидатуру, а Седельников назвал поддержавших инженера рабочих «черносотенцами». Проверочные комиссии раз за разом находили, что водопровод работает нормально, — рабкриновцы не унимались. Наконец Седельников написал в газету статью о «катастрофическом состоянии водопровода» и донёс в ВЧК, утверждая, что Ольденборгер сознательно разрушает водопровод и возглавляет контрреволюционную организацию. Когда инженеру «зарезали» заказ на новые котлы, без которых водопровод не мог нормально работать, он покончил с собой. На скамье подсудимых оказались Седельников и несколько рабкриновцев. Главный обвинитель Крыленко произнёс грозную речь, требуя сурового наказания, — и Трибунал приговорил виновных к общественному порицанию.
Голод в Поволжье и борьба вокруг церковных ценностей: как власть превратила помощь голодающим в орудие разгрома Церкви[ред.]
В конце Гражданской войны Поволжье охватил небывалый голод — до людоедства, до поедания родителями собственных детей. Власть почти не говорила об этом: голод не украшал венец победителей.
Прямая и короткая причинная цепочка: потому поволжане ели своих детей, что большевики захватили силою власть и вызвали Гражданскую войну. Но гениальность политика в том, чтоб извлечь успех и из народной беды.
Церковь ещё в августе 1921 года создала комитеты помощи голодающим и начала сбор денег — но власть запретила их и деньги отобрала. В декабре государственный Помгол предложил Церкви пожертвовать ценности, не имеющие богослужебного значения. Патриарх Тихон согласился и выпустил соответствующее послание. Но 26 февраля 1922 года вышел декрет ВЦИК об изъятии из храмов всех ценностей. Патриарх написал Калинину — тот не ответил. Тогда Патриарх издал новое послание: с точки зрения Церкви подобное изъятие есть святотатство, и она не может его одобрить. В газетах немедленно началась травля церковного руководства, якобы «удушающего Поволжье костлявой рукой голода». Так власть превратила народную трагедию в повод для разгрома Церкви: отказ давать — значит виновна в голоде; согласие давать — храмы опустошены; в любом случае пополнена казна.
Московский церковный процесс 1922 года: допрос Патриарха Тихона и расстрел священнослужителей[ред.]
С 26 апреля по 7 мая 1922 года в Политехническом музее заседал Московский революционный трибунал. Семнадцать подсудимых — протоиереев и мирян — обвинялись в распространении патриаршего воззвания. Центральной фигурой стал протоиерей, который в своём храме ценности сдал, но в принципе отстаивал воззвание, считая принудительное изъятие святотатством. Именно это обвинение оказалось важнее самого факта сдачи или несдачи ценностей.
5 мая свидетелем был вызван Патриарх Тихон. При его входе больше половины присутствующих поднялись принять благословение. Председатель трибунала пытался добиться, чтобы Патриарх назвал соучастников составления воззвания, — тот брал всю вину на себя. На вопрос, считает ли он действия советской власти неправильными, Патриарх ответил просто: «Да». На вопрос, признаёт ли он законы государства обязательными, ответил: «Да, признаю, поскольку они не противоречат правилам благочестия».
Изумлён председатель товарищ Бек – Что же для вас, в конце концов, более важно – церковные каноны или точка зрения советского правительства? ... Хорошо, пусть святотатство по канонам... но с точки зрения милосердия!!
Трибунал постановил возбудить против Патриарха уголовное дело. Из семнадцати подсудимых одиннадцать были приговорены к расстрелу, пятеро расстреляны. Патриарх был отстранён и арестован, отвезён в Донской монастырь под строгое заточение. Процесс доказал: не накормить голодающих было целью власти, а сломить Церковь в удобный час.
Петроградский церковный процесс: от мирных переговоров до расстрела митрополита Вениамина[ред.]
В Петрограде поначалу складывалось мирно. На заседании петроградского Помгола 5 марта 1922 года митрополит Вениамин объявил, что Православная Церковь готова всё отдать на помощь голодающим, и лишь в насильственном изъятии видит святотатство. Председатель Помгола заверил, что это вызовет благожелательное отношение советской власти к Церкви. Митрополит благословил большевиков — членов Помгола, и те с непокрытыми головами провожали его до подъезда.
Но компромисс снова оказался неприемлем для власти. Состав Помгола сменили, газеты взлаяли на «дурных пастырей», и церковным представителям разъяснили: никаких переговоров, никаких добровольных жертв — власть возьмёт сама, что считает нужным. Началось принудительное изъятие со столкновениями. Это дало основание для церковных процессов.
С 9 июня по 5 июля 1922 года в Петрограде судили несколько десятков человек — профессоров богословия, архимандритов, священников и мирян. Председателю трибунала не было тридцати лет. Главный обвинитель — член коллегии Наркомюста, ровесник и приятель Ленина по красноярской ссылке. Адвокатов запугивали арестом прямо в зале суда, свидетелей защиты не допускали к показаниям. Обвинитель потребовал «шестнадцать голов» и заявил, что вся православная церковь — контрреволюционная организация. Трибунал приговорил к смерти десятерых. После того как ВЦИК шестерых помиловал, митрополит Вениамин, архимандрит, профессор права и присяжный поверенный были расстреляны в ночь с 12 на 13 августа 1922 года.
Процесс эсеров: принятие Уголовного кодекса, репетиция народного гнева и пытка смертью осуждённых[ред.]
К процессу эсеров власть спешила принять Уголовный кодекс. Председатель СНК Владимир Ильич Ленин лично вмешался в его разработку.
Проект кодекса предусматривал расстрел по шести статьям — Ленин добавил ещё шесть. В письме наркому юстиции он потребовал «расширить применение расстрела ко всем видам деятельности меньшевиков, эсеров и т. п.» и найти формулировку, связывающую эти деяния с международной буржуазией. В следующем письме он прямо написал:
Суд должен не устранить террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас. Формулировать надо как можно шире...
Кодекс был принят и введён в действие с 1 июня 1922 года. С 8 июня по 7 августа заседал Верховный трибунал по делу эсеров. Председателем был назначен оборотистый Георгий Пятаков. Главным обвинителем выступал Крыленко.
Обвинения против эсеров охватывали всю их послереволюционную историю: вооружённое сопротивление октябрьскому перевороту, поддержка Учредительного собрания, отказ признать Брестский мир, связи с Антантой, шпионаж в пользу Польши. Главным подсудимым был лидер партии Абрам Гоц.
Процесс сопровождался грандиозной кампанией «народного гнева». Два социалистических Интернационала добились от большевиков обещания не выносить смертных приговоров и допустить иностранных защитников. Знаменитые европейские социалисты приехали в Москву — и с пограничной станции их встречали «стихийные» демонстрации с угрозами и битыми стёклами в вагоне. На Виндавском вокзале площадь была заполнена колоннами с плакатами, хор пел издевательские куплеты. Троцкий разъезжал по заводам с зажигательными речами, требуя смертной казни, после чего проводились голосования. Газеты заполнялись петициями с подписями рабочих.
20 июня, в годовщину убийства Володарского, к зданию суда двинулись заводские колонны. Пятаков велел подвести подсудимых к открытым окнам, под которыми бушевала толпа. Делегация митинга ввалилась в зал и два часа произносила грозные речи, требуя расстрела, — судьи слушали, жали руки и обещали беспощадность. Иностранные защитники, убедившись, что никакого нормального судопроизводства нет, объявили голодовку и лишь после этого были выпущены из страны. Подсудимые держались стойко: один заявил, что считает себя виновным лишь в том, что недостаточно боролся против большевиков. Трибунал приговорил двенадцать человек к расстрелу, остальным — тюрьмы и лагеря. Президиум ВЦИК приговор утвердил, но исполнение приостановил: дальнейшая судьба осуждённых объявлялась зависящей от поведения эсеров на свободе. Так двенадцать человек были подвергнуты пытке смертью — в любой день мог прийти расстрел.
И тот, кто успевает сделать переворот проворней и прочней, от этой самой минуты осеняется светлыми ризами Юстиции, и каждый прошлый и будущий шаг его – законен... а шаг его неудачливых врагов – преступен...
Все основы будущего беззакония были заложены именно здесь: внесудебная расправа, управляемый «народный гнев», заложники, пытка ожиданием расстрела. Члены правящей партии читали газеты об этом процессе и говорили «да». Никто не сказал «нет» — и потому нечему было удивляться в 1937 году.
Дело Савинкова: приманка ГПУ, неожиданно мягкий приговор и гибель на Лубянке[ред.]
Около 20 августа 1924 года советскую границу перешёл известный эсер-террорист Борис Викторович Савинков.
ГПУ заманило его через подставных агентов: ему сообщили, что в России томится большая подпольная организация, которой не хватает достойного руководителя. Савинков немедленно был арестован. Следствие состояло из одного допроса — только добровольные показания. Уже через три дня ему вручили обвинительное заключение. На процессе председательствовал Ульрих. Обвинителя и защиты не было вовсе. Савинков почти не спорил об уликах — его, судя по всему, брала та дружески-сочувственная нота: ведь мы же с вами — русские, вы любите Россию, и мы любим. Приговор оказался сенсационным: расстрел заменили десятью годами лишения свободы. После суда Савинкову разрешили писать открытые письма за границу, убеждая эмигрантов, что власть большевиков опирается на народную поддержку. В мае 1925 года он выбросился из окна внутреннего двора Лубянки — или, по свидетельству бывшего чекиста, рассказавшего об этом перед смертью в колымском лагере, был выброшен четырьмя сотрудниками. Поддельное «предсмертное письмо», написанное от его имени, составил Яков Блюмкин — бывший убийца германского посла, ставший чекистом и регулярно навещавший Савинкова в камере.
Пророчески же сорвалось у Крыленки, что не прошлое они судят, а будущее. Лихо косою только первый взмах сделать. ... А все главные и знаменитые процессы – всё равно впереди…