Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 1/Глава 7
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 1»
Очень краткое содержание[ред.]
Бутырская тюрьма, июль 1945 года. В шмональном боксе майор НКВД объявляет рассказчику приговор — восемь лет.
Процедура занимает минуты: майор зачитывает бумажку, арестант расписывается. Все получают большие сроки и странно веселятся, хохочут вместе в бане.
Далее прослеживается история внесудебных расправ — от Екатерины II до советских троек ГПУ. В 1934 году тройка преобразуется в Особое совещание (ОСО) — орган, не упомянутый ни в Конституции, ни в Кодексе, но назначающий сроки до двадцати пяти лет и расстрел. ОСО работает заочно, используя литерные обозначения вместо статей Кодекса.
Политические суды — закрытые, с предрешёнными приговорами — тоже мало отличаются от ОСО. Судьи подчиняются тайным инструкциям, оправдательный приговор практически невозможен.
В феврале 1963 года рассказчик посещает зал Военной коллегии Верховного суда и размышляет:
Я сижу и думаю: если первая крохотная капля правды разорвалась как психологическая бомба – что же будет в нашей стране, когда Правда обрушится водопадами? А – обрушится, ведь не миновать.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на разделы — условное.
Объявление приговора в Бутырке и реакции других зэков[ред.]
В шмональном боксе Бутырской тюрьмы, где обычно обыскивали новоприбывших, сидел за маленьким столиком опрятный черноволосый майор НКВД. Перед ним лежали две стопки одинаковых бумажек — размером с топливную справку из домоуправления. Заключённых приводили по одному, майор находил нужную бумажку, равнодушно зачитывал текст и просил расписаться на обороте.
Когда подошла очередь рассказчика, майор нашёл его бумажку и скороговоркой объявил восемь лет. Рассказчик попросил прочитать документ самостоятельно и медленно разглядел каждую букву. Перед ним была копия выписки из постановления ОСО НКВД СССР от 7 июля 1945 года.
Ни на пол-удара лишнего не стукнуло моё сердце – так это было обыденно. Неужели это и был мой приговор – решающий перелом жизни? Я хотел бы взволноваться, перечувствовать этот момент – и никак не мог.
Рассказчик попытался придать моменту значительность, воскликнув, что восемь лет — это ужасно и несправедливо, однако сам почувствовал фальшь в своих словах. Майор лишь указал, где расписаться. Рассказчик подписал бумагу и попросил разрешения написать обжалование прямо здесь, но майор механически ответил: «В установленном порядке» — и положил листок в левую стопку.
Другие заключённые реагировали на приговоры по-разному. Георгий Тэнно, получивший двадцать пять лет, саркастически заметил, что в прежние времена пожизненный срок объявляли под барабанный бой, а теперь — как в ведомости за мыло. Арнольд Раппопорт написал на обороте протест против «террористического незаконного приговора», но объявлявший разгневался и разорвал бумажку — впрочем, срок остался в силе, ведь это была лишь копия.
Вера Корнеева, ожидавшая пятнадцати лет, с восторгом обнаружила в бумажке только пять и засмеялась своим светящимся смехом, торопясь расписаться, пока не отняли. Венгр Янош Рожаш и вовсе не понял, что ему зачитали приговор, — его объявили по-русски без перевода, и он ещё долго ждал суда в лагере.
Баня, смех и разговор с Валентином о лагерной жизни[ред.]
Вернувшись в бокс, рассказчик почувствовал странное облегчение. Почти все получили по десять лет. Затем заключённых повели в баню — туда же, куда водили утром, — что вызвало раскатистый хохот. Смеялись над нелепостью происходящего, над утренними надеждами на амнистию, над условными передачами из камер. Этот смех был живой защитой организма.
В бане Валентин говорил рассказчику, что они ещё молодые, что главное — не оступиться в лагере, честно работать и молчать. Рассказчик слушал его с теплотой, но внутри уже зрело иное ощущение.
Хотелось согласиться с ним, уютно отбыть срок, а потом вычеркнуть пережитое из головы. Но я начинал ощущать в себе: если надо не жить для того, чтобы жить, – то и зачем тогда?..
История ОСО: от административных расправ до троек и Особого совещания[ред.]
Традиция внесудебных расправ существовала в России задолго до революции. Ещё Екатерина II заключила журналиста Новикова на пятнадцать лет без суда. Все императоры время от времени высылали неугодных по собственному усмотрению. Писатель Короленко прослеживал подобные случаи в 1870–80-х годах: сам он был сослан без суда и следствия по распоряжению товарища министра, а затем вместе с братом — в Глазов. Однако всё это были единичные случаи, которые можно было перечислить поимённо.
Настоящий размах начался в 1920-е годы, когда для постоянного обхода суда были созданы постоянно действующие тройки ГПУ. Поначалу их не скрывали — имена заседателей даже рекламировались. Тройка была страшнее Ревтрибунала: она действовала заочно, без обвиняемого, лишь присылая ему бумажку с предложением расписаться. Постепенно тройки закрылись, фамилии членов спрятались, и они превратились в нечто почти мистическое.
В 1934 году при переименовании ОГПУ в НКВД московская тройка стала называться Особым Совещанием, а областные тройки — спецколлегиями. С лета 1937 года в областях появились новые тройки из секретаря обкома, начальника областного НКВД и прокурора. Над ними в Москве возвышалась Двойка из наркома внутренних дел и генерального прокурора. К концу 1938 года тройки и Двойка тихо растворились, зато ОСО укрепилось окончательно и просуществовало до 1953 года — девятнадцать лет.
Устройство ОСО: литерные статьи, преимущества перед судом и приговоры вдогонку[ред.]
ОСО не упоминалось ни в Конституции, ни в Уголовном кодексе, однако именно оно стало главной «котлетной машинкой» советской карательной системы. Вместо статей Кодекса оно пользовалось собственными литерными обозначениями: АСА — антисоветская агитация, КРД — контрреволюционная деятельность, ПШ — подозрение в шпионаже, СВПШ — связи, ведущие к подозрению в шпионаже, КРМ — контрреволюционное мышление, СОЭ — социально-опасный элемент, и даже ЧС — член семьи осуждённого.
ОСО вовсе не претендовало дать человеку приговор! – оно не давало приговора! – оно накладывало административное взыскание... Но... оно могло быть до двадцати пяти лет, до расстрела...
Постановления ОСО нельзя было обжаловать — не существовало никакой инстанции ни выше, ни ниже его. Оно подчинялось лишь министру внутренних дел и Сталину. Среди его достоинств была и быстрота, ограниченная лишь скоростью машинописи, и то, что оно не нуждалось даже видеть обвиняемого. Заключённых нередко отправляли в лагерь сразу после следствия, а копию выписки зачитывали им уже на месте — иногда прямо у железнодорожного полотна, иногда спустя месяцы после прибытия. Бывало, что людей строили в праздничный день на морозе и объявляли всем скопом: «Знайте — всем вам дало ОСО по десять лет».
Политические суды: закрытость, предрешённость приговоров и конкретные трибунальские дела[ред.]
Политические суды — спецколлегии, военные трибуналы, Верховный суд — работали по тем же принципам, что и ОСО. Их первой и главной чертой была закрытость. Общество настолько привыкло к этому, что родственники осуждённых сами оправдывали секретность: «Враги узнают!» Между тем в дореволюционной России Желябова и народовольцев судили гласно, а Вера Засулич, стрелявшая в начальника столичного управления МВД, была оправдана присяжными в открытом суде.
Предрешённость приговоров – насколько ж она облегчает тернистую жизнь судьи! Тут не столько даже облегчение ума – думать не надо, сколько облегчение моральное: ты не терзаешься, что вот ошибёшься...
Приговоры нередко печатались заранее, а фамилии вписывались от руки. Председатель Военной коллегии Ульрих вёл заседания с показным добродушием, шутил с подсудимыми, делал перерывы на обед — и выносил расстрельные приговоры. Типичным примером трибунальского произвола стало дело лейтенанта Павла Чульпенёва.
Военфельдшер Лозовский, движимый ревностью, задал Чульпенёву несколько вопросов о причинах отступления советских войск и роли союзников, а затем написал донос. Чульпенёва исключили из комсомола, арестовали и привели на трибунал. Свидетель обвинения на суд даже не явился. Чульпенёв простодушно отвечал на вопросы, не понимая своей вины, и в последнем слове просил дать ему задание, «связанное со смертью». Суд вышел покурить и вернулся с приговором: десять лет и три года лишения прав.
Директор Текстильного института Александр Каретников перед заседанием Военной коллегии сумел показать прокурору гниющую ключицу, перебитую следователем, и заявил, что подписал всё под пытками. Военная коллегия ушла совещаться по-настоящему — и не вынесла никакого приговора. Каретникова вернули в тюрьму, подлечили, завели новое дело, и в итоге он получил восемь лет по ОСО. Инженера-электрика Романова в 1937 году буквально вбежали в зал, Ульрих объявил «двадцать лет» — и его тут же поволокли прочь, пока вносили следующего.
Встреча Солженицына с Военной коллегией Верховного Суда в 1963 году[ред.]
В феврале 1963 года рассказчик поднялся по той самой лестнице, по которой когда-то тащили Романова, — теперь в сопровождении полковника-парторга. В зале с подковообразным столом его слушали семьдесят сотрудников Военной коллегии. Рассказчик сказал им: «Будучи осуждён сперва на лагерь, потом на вечную ссылку — я никогда в глаза не видел ни одного судьи. И вот теперь я вижу вас всех, собранных вместе!»
Ветераны юриспруденции наперебой вспоминали прошлое: как судьи гордились тем, что не применяли статью о смягчающих обстоятельствах и давали двадцать пять вместо десяти; как суды были унижены перед Органами — одного судью, осмелившегося вернуть дело на доследование, сослали секретарём трибунала на Сахалин. Теперь они говорили, что «тех» уже нет, что некоторых даже судили при Хрущёве. Рассказчик слушал и думал: это люди, вполне люди — они улыбаются, искренне объясняют, что хотели только хорошего. Но если обстоятельства снова переменятся — осудят снова. Глава завершалась размышлением о том, что закон давно перешагнул через людей, и старую пословицу «не бойся закона — бойся судьи» пора вывернуть наоборот: не бойся судьи — бойся закона.