Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 1/Глава 6
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 1»
Очень краткое содержание[ред.]
Москва, Бутырская тюрьма, июнь 1945 года. Через камеры нескончаемым потоком шли советские военнопленные — ровесники Октябрьской революции, принявшие первый удар войны. Арестованный капитан артиллерии наблюдал за ними и чувствовал: на их месте мог оказаться любой.
Рассказчик утверждал: не пленные изменили Родине, а Родина трижды предала их — бездарным командованием, обрёкшим армию на разгром; отказом кормить своих людей в немецких лагерях; обманом — заманив обещанием прощения, а на границе накинув удавку.
Размышляя о судьбах страны, рассказчик пришёл к выводу:
Простая истина, но и её надо выстрадать: благословенны не победы в войнах, а поражения в них! Победы нужны правительствам, поражения нужны – народу. После побед хочется ещё побед, после поражения хочется свободы...
Генерал Андрей Андреевич Власов, один из спасителей Москвы в декабре 1941 года, после гибели 2-й Ударной армии сдался в плен и возглавил антисоветское движение.
Лишь в конце 1944 года ему позволили создать армию. В мае 1945-го дивизия помогла освободить Прагу, но союзники выдали власовцев и казаков Советам. Через те же камеры шли русские эмигранты — их судили по законам, принятым годы спустя.
Все камеры ждали амнистии, но вместо свободы арестантам объявляли сроки — по пять и пятнадцать лет.
Подробный пересказ[ред.]
Деление на части и главы — условное.
Военнопленные и власовцы[ред.]
Июнь 1945 в Бутырках: марши победы и ровесники Октября за решёткой[ред.]
В июне 1945 года по утрам и вечерам в окна Бутырской тюрьмы доносились звуки оркестров — где-то неподалёку репетировали марши к параду Победы. Заключённые стояли у зарешёченных окон и слушали. Рассказчик, арестованный капитан артиллерии, находился среди них и наблюдал за тем, как через тюремные камеры нескончаемым потоком проходили советские военнопленные.
Весна 1945 года в советских тюрьмах стала, по словам рассказчика, весной русских пленников. Они шли через камеры густыми серыми потоками. Большинство из них были ровесниками Октябрьской революции — те, кто родился в 1917 году, в 1937-м маршировал на демонстрациях, а к началу войны составил кадровую армию, разгромленную в первые недели. Рассказчик ощутил глубокую связь с этими людьми: там, где оказались его ровесники, мог оказаться и он сам. Он понял, что его долг — разделить их тяжесть и донести их историю.
Три предательства Родины: как называть изменников[ред.]
Рассказчик обратил внимание на характерную языковую ошибку: военнопленных официально называли «изменниками Родины», тогда как в народной речи и даже в судебных документах устойчиво звучало «изменники Родины» в родительном падеже — то есть не те, кто изменил Родине, а те, кого предала сама Родина.
Не они, несчастные, изменили Родине, но расчётливая Родина изменила им, и притом трижды. Первый раз бездарно она предала их на поле сражения... Второй раз безсердечно предала их Родина...
Первое предательство состояло в том, что правительство уничтожило укрепления, разгромило авиацию, лишило армию толковых командиров и запретило войскам сопротивляться — и именно тела этих солдат приняли первый удар вермахта. Второе предательство — отказ кормить и поддерживать своих пленных, обречённых на гибель в немецких лагерях. Третье — заманить их обещанием материнской любви и прощения («Родина зовёт!»), а на границе накинуть удавку.
Какая же многомиллионная подлость: предать своих воинов и объявить их же предателями?! И как легко мы исключили их из своего счёта: изменил? – позор! – списать! Да списал их ещё до нас наш Отец...
В одной из бутырских камер сидел пожилой металлург-профессор по фамилии Лебедев — широкоплечий, с пугачёвской бородой, умный и авторитетный человек, которого слушала вся камера.
Несмотря на всю свою проницательность, Лебедев громогласно объявлял военнопленных изменниками, которым нет прощения. Ребята, сидевшие рядом на нарах, были глубоко уязвлены. Рассказчик вступился за них и спорил со стариком, но этот эпизод показал ему, насколько монотонная государственная ложь способна помрачить даже самые ёмкие умы.
Пути советского военнопленного: от лагерной смерти до вынужденного шпионажа[ред.]
Рассказчик подробно разбирал, какие пути были открыты перед советским военнопленным. Единственный «законный» путь по советским меркам — лечь и умереть. Все остальные вели к столкновению с законом. Побег на родину заканчивался допросом в СМЕРШе: как это ты бежал, когда другие не могли? Участие в Сопротивлении делало человека ещё более опасным в глазах властей. Работа у немцев по специальности каралась так же, как и служба в лагерной полиции.
Только наш солдат, отверженный родиной и самый ничтожный в глазах врагов и союзников, тянулся к свинячьей бурде... Только ему была наглухо закрыта дверь домой, хоть старались молодые души не верить...
Многие пленные записывались в краткосрочные шпионы — не из убеждений, а чтобы вырваться из смертного лагеря. Они наивно рассчитывали: как только немцы перебросят их на советскую сторону, они тут же явятся к властям, сдадут снаряжение и вернутся в строй. Это были простые деревенские ребята с незамысловатыми лицами и четырьмя классами сельской школы. Однако сталинская шпиономания не делала различий: тысячи добровольно явившихся «шпионов» лишь подтверждали параноидальные прогнозы вождя.
С человека, которого мы довели до того, что он грызёт летучих мышей, – мы сами сняли всякий его долг не то что перед родиной, но – перед человечеством! И те наши ребята... поступали чрезвычайно патриотически.
Инженер-электрик Николай Андреевич Семёнов стал примером того, что даже безупречное поведение в плену не спасало от приговора.
Семёнов в 1941 году добровольно ушёл на фронт, трижды бежал из плена, отверг немецкое предложение работать по специальности, брал Берлин в составе танкового десанта, получил орден Красной Звезды — и всё равно был осуждён на десять лет с последующим поражением в правах. Рассказчик познакомился с ним в Бутырках уже после вынесения приговора.
Биография Власова и история добровольческих антисоветских формирований[ред.]
Андрей Андреевич Власов родился в 1900 году в крестьянской семье Нижегородской губернии. Окончив духовное училище, он в 1919 году вступил в Красную армию и прошёл путь от командира взвода до генерала. В 1938 году его отправили военным советником в Китай — в годы массовых репрессий это спасло его от ареста. Вернувшись, он принял командование 99-й стрелковой дивизией, превратив её из отстающей в образцовую.
В декабре 1941 года Власов командовал 20-й армией, перешёл в контрнаступление от Химок и стал одним из спасителей Москвы. Затем он принял командование окружённой 2-й Ударной армией в «мешке» под Ленинградом. Сталин запретил отступление и гнал армию вперёд без продовольствия и поддержки с воздуха. После двух месяцев голода и немецкого концентрического наступления армия погибла. 12 июля 1942 года Власов сдался в плен. В особом лагере для высших офицеров он составил доклад о том, что большинство советского населения приветствовало бы свержение советского правительства при условии признания новой России равноправной.
Подлинной Русской освободительной армии почти до конца войны не существовало. Зато с первых лет войны возникали разрозненные добровольческие формирования: литовские отряды, украинская дивизия СС, эстонские части, белорусская народная милиция, туркестанский и татарский батальоны, грузинские, армянские, северокавказские и калмыцкие части. Под Локтем Брянским ещё до прихода немцев местное население распустило колхозы, вооружилось и создало автономную область с бригадой в 20 тысяч человек под флагом с Георгием Победоносцем — РОНА. Осенью 1942 года Власов дал своё имя для объединения всех противобольшевистских формирований, однако гитлеровская Ставка отвергла идею создания независимой русской армии.
РОА, Комитет Освобождения Народов России и крах надежд на Запад[ред.]
В январе 1943 года была распространена прокламация «Смоленского комитета» с обещанием демократических свобод и отмены колхозов. Власов совершил агитационные поездки по оккупированным областям — в Смоленск, Псков, Ригу. Он открыто говорил, что национал-социализм для России неприемлем, но и без немцев большевизм не свергнуть. Немецкая Ставка ответила приказом фельдмаршала Кейтеля: перевести Власова в лагерь для военнопленных, а его имя использовать лишь в пропагандистских целях. В июне 1943 года, перед Курско-Орловской битвой, Гитлер подтвердил: независимая русская армия создана не будет.
Лишь в сентябре 1944 года, уже отступая по всем фронтам, Гиммлер дал согласие на создание РОА из целостных русских дивизий. В ноябре 1944 года в Праге был созван Комитет Освобождения Народов России и объявлен манифест, декларировавший демократические свободы, федерализм и антибольшевизм — без единого поклона национал-социализму. Манифест имел большой успех среди советских рабочих в Германии, но на Западе остался полностью незамеченным. Власовское окружение лелеяло надежду: при конце войны союзники потребуют от Сталина изменить внутреннюю политику и оценят антибольшевистское движение как «третью силу».
Во Второй Мировой войне Запад отстаивал свою свободу и отстоял её для себя, а нас (и Восточную Европу) вгонял в рабство ещё на две глубины. Последней попыткой Власова было заявление, что руководство РОА...
Западные союзники не понимали и не хотели понимать, что у народов СССР могут быть собственные задачи, не совпадающие с целями коммунистического правительства. Для них власовцы были лишь странной категорией нацистских пособников. Среди добровольческих батальонов, переброшенных на Западный фронт, союзники распространяли листовки с обещанием немедленной отправки перебежчиков в Советский Союз.
Капитуляция, выдача союзниками и судьба казаков[ред.]
В мае 1945 года 1-я дивизия РОА под командованием генерала Буняченко самовольно ушла с Одерского фронта и двинулась в Чехию. 6–7 мая дивизия вступила в Прагу и в жарком бою помогла подавить немецкое сопротивление, спасая восставший город. Это было первое и последнее самостоятельное боевое действие власовцев — направленное против немцев. Затем дивизия попыталась сдаться американцам под Пльзенем, однако те отказались принять капитуляцию: в Ялте Черчилль и Рузвельт подписали обязательство о репатриации всех советских граждан. Американцы не впустили власовцев в свою зону, советские танки замыкали кольцо. 12 мая дивизия получила приказ «разойдись»: солдаты переодевались в штатское, жгли документы, стрелялись. Около десяти тысяч человек было убито или взято в плен, остальные прорвались в американскую зону, но большинство из них впоследствии всё равно было выдано советским властям.
В том же мае 1945 года в Австрии Англия передала советскому командованию казачий корпус численностью около 40–45 тысяч человек. Казаков заманили обещаниями службы в британской армии, выдали им превосходное обмундирование, а затем под предлогом совещания с фельдмаршалом вывезли офицеров в Юденбург и передали советским войскам. Офицеры бросались с виадука в реку. Рядовых вывозили поездами, оплетёнными колючей проволокой. В долине Лиенца на Драве казаки из «Казачьего Стана» отказывались садиться в грузовики, пели панихиду, священники поднимали кресты — английские солдаты избивали их прикладами и силой грузили в машины. Часть казаков бросалась в реку Драву. Кладбище погибших сохранилось в Лиенце.
Судьбы русской эмиграции[ред.]
Как Родина принимала эмигрантов: обман, аресты и уголовный кодекс[ред.]
Наряду с военнопленными через бутырские камеры весной 1945 года проходили русские эмигранты. С Балкан, из Центральной Европы и Харбина их арестовывали сразу после прихода советских войск. Из Франции эмигрантов с почётом принимали в советское гражданство, с комфортом доставляли на родину — и арестовывали уже здесь. Из Шанхая их вывозили пароходами, обещая право селиться где угодно и работать по любой специальности, а затем выгружали в лагерях. Кадровых офицеров царской армии судили в 1945 году за события Гражданской войны 1919 года по статьям Уголовного кодекса, принятого лишь в 1926 году, — классический пример обратного действия закона.
Рассказчик познакомился с ротмистром Борщом и полковником Мариюшкиным на медосмотре.
Оба — иссохшие старики, арестованные в нескольких шагах от гроба и привезённые в Москву за тысячи километров. Мариюшкин ясно помнил подробности эвакуации из Новороссийска. Ротмистр Борщ впал в детское состояние и простодушно рассказывал, как постился всю Страстную неделю, откладывая по полпайки, и на Пасху устроил себе пир из семи накопленных пайков.
Полковник Ясевич и Игорь Тронько: два портрета из эмигрантских камер[ред.]
Среди эмигрантов выделялся полковник Константин Константинович Ясевич — совершенно лысый, с молодой розоватой кожей и ясными глазами, делавший зарядку и обливавшийся водой, пока остальные берегли калории.
Он чеканным шагом мерил камеру, скрестив руки на груди, и был совершенно одинок среди людей, потрясённых происходящим, — ибо для него ничто не противоречило его ожиданиям. Лишь год спустя рассказчик узнал из приговора, отпечатанного на папиросной бумаге: Ясевич был приговорён к расстрелу. Другим эмигрантом, с которым рассказчик сдружился, стал Игорь Тронько — ровесник рассказчика, сын простого телеграфиста, выросший в эмиграции.
Тронько принадлежал к группе «непредрешенцев»: они считали, что никто, не разделивший с Россией тяжести прошедших десятилетий, не вправе ничего решать о её будущем. Эта встреча открыла рассказчику, что русская эмиграция сохранила большую и важную ветвь русской культуры, и он мечтал о воссоединении обеих ветвей.
Та весна: легенда об Алтае, ожидания амнистии и первые приговоры[ред.]
Тюремная мечта об Алтае и всеобщее ожидание амнистии[ред.]
В камерах той весны цвела легенда об Алтае — крае с мягким климатом, пшеничными берегами, медовыми реками и богатыми деревнями. Арестанты мечтали укрыться там от следовательской матерщины, тюремного грохота и спёртого воздуха. Параллельно все камеры жили ожиданием великой амнистии: не может же правительство, одержав победу масштаба века, мстить каждому маленькому оступившемуся подданному! Кто-то клялся, что читал в газете о сталинском обещании небывалой амнистии, кто-то ссылался на слова следователя. Немногие трезвые голоса, напоминавшие, что за четверть века политическим амнистии не давали ни разу, тонули в общем ликовании.
На бутырском вокзале: приговоры вместо свободы[ред.]
27 июля молодой киевлянин Валентин, обладавший даром предвидения, подошёл к рассказчику и сообщил, что сегодня их обоих вызовут.
Их действительно вызвали, провели через баню и изумрудный садик внутреннего двора, где оглушительно пели птицы и зелень казалась невыносимо яркой после камерного полумрака. Затем их загнали в просторный бокс на бутырском вокзале — месте отправки арестантов. Через окошко качалась зелёная ветка, воробьи щебетали, и казалось, что это предвещает свободу. Три часа никто не трогал. Потом заключённых стали вызывать по одному. Первый вернулся с остановившимся лицом и слепыми глазами — он получил пять лет. Следующий вернулся, давясь от смеха: пятнадцать лет. Вместо амнистии и свободы — приговоры. Так заканчивалась та весна.