Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 1/Глава 4
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 1»
Очень краткое содержание[ред.]
Глава посвящена следователям НКВД-МГБ — «голубым кантам». Рассказчик описывает их как людей необразованных, циничных, лишённых сочувствия. Они знали, что дела дуты, но продолжали работать год за годом. Сравнение Гестапо и МГБ не в пользу последнего: Гестапо добивалось истины, МГБ — нет.
Главные мотивы следователей — власть и нажива. Молодой гебист упивается превосходством: полковники встают при его входе, профессора вздрагивают. Следователи воруют вещи арестованных, используют положение для насилия и обогащения. Рассказчик приводит множество примеров их жадности и разврата.
Автор задаёт себе страшный вопрос: не стал бы палачом и он? Вспоминая офицерский путь, признаёт, как быстро погоны его изменили. На этапе после ареста он заставил немца нести свой чемодан — и не чувствовал укора. Линия между добром и злом проходит через сердце каждого человека.
Злодейство становится массовым благодаря идеологии, дающей оправдание любым преступлениям. В Германии осуждены 86 тысяч нацистов, а в СССР — около тридцати человек. Автор убеждён:
Перед страной нашей и перед нашими детьми мы обязаны всех разыскать и всех судить! Судить уже не столько их, сколько их преступления. Добиться, чтоб каждый из них хотя бы сказал громко: – Да, я был палач и убийца.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Незримые мучители: как арестанты не знают своих следователей[ред.]
Арестанты, прошедшие через жернова советской карательной машины, подробно помнили каждую деталь собственного следствия, но почти не сохраняли в памяти образ самого следователя. Рассказчик признавал, что о любом сокамернике мог вспомнить куда больше, чем о капитане госбезопасности, напротив которого просидел немало часов. Общим и неизменным оставалось лишь одно впечатление: следователи были низкими, злорадными, злочестивыми людьми — возможно, запутавшимися, но неизменно погружёнными в гниль своего ремесла. Александр II, по известному преданию, велел запереть себя в одиночной камере на Шпалерной и просидел там больше часа, желая понять состояние тех, кого держал под стражей. Никого из советских следователей — вплоть до Абакумова и Берии — невозможно было представить даже на час в арестантской шкуре.
МГБ хуже гестапо: цинизм и принципы следователей[ред.]
Следователи не нуждались в широкой культуре и логическом мышлении — от них требовалось лишь чёткое исполнение директив и бессердечность к чужому страданию. Они прекрасно понимали, что дела сфабрикованы, однако год за годом продолжали писать протоколы, обрекавшие людей на гибель.
Они понимали, что дела – дуты, и всё же трудились за годом год. Как это?.. Либо заставляли себя не думать (а это уже разрушение человека), приняли просто: так надо! тот, кто пишет... инструкции, ошибаться не может.
Сравнение гестапо и МГБ было неизбежным: слишком совпадали годы и методы. Эмигрант Евгений Иванович Дивнич, прошедший через обе организации, делал вывод не в пользу МГБ: гестапо всё же добивалось истины и выпускало человека, когда обвинение отпадало, тогда как МГБ не искало истины и не имело намерения отпускать кого-либо из когтей.
Одни следователи прикрывались «передовым учением»: следователь в штрафной колымской командировке, размягчившись после того, как заключённый легко подписал себе второй срок, признавался, что лично ему пытки не доставляют удовольствия, но партия требует. Другие не скрывали откровенного цинизма. Следователь в Джидинских лагерях объяснял обречённому, что следствие и суд — лишь юридическое оформление уже предрешённой участи.
Пословицей среди следователей стала фраза: «Был бы человек — а дело создадим!» Жена одного из них умилённо рассказывала соседям, как её муж за ночь «поговорил» с упрямым арестантом и тот наконец сознался. Следователи гнались не за истиной, а за цифрами осуждённых: цифры обеспечивали им спокойную жизнь, дополнительную оплату, награды и повышение в чинах. Тех же, кто отказывался «складываться в цифры», они ненавидели лично — как людей, угрожавших их собственному положению.
Упоение властью: молодой гебист и его безграничные полномочия[ред.]
Служители «Голубого Заведения», лишённые верхней сферы человеческого бытия, с тем большей жадностью погружались в нижнюю — в инстинкты власти и наживы. Власть оказалась для них важнее денег. Рассказчик сравнивал это с описанием Толстого: Иван Ильич имел возможность погубить любого человека, и сознание этой власти составляло главный интерес его службы. Для людей без веры в нечто высшее власть становилась трупным ядом, от которого не было спасения.
Молодой гебист, ещё недавно никому не нужный, после трёх лет в училище НКВД оказывался на вершине негласной иерархии. Войдя на заседание учёного совета, он садился сбоку — и все понимали, что главный здесь именно он. Будучи всего лишь лейтенантом, он заставлял старого полковника льстить себе и угождать. Над всеми людьми воинской части, завода или района он имел власть, уходившую несравненно глубже, чем у командира или директора: те распоряжались службой и заработком, а он — свободой. О нём нельзя было ни написать в газете, ни упомянуть на собрании — ни плохо, ни хорошо. Он существовал как тайное божество: все его чувствовали, но как будто его и не было.
Нет, это надо пережить – что значит быть голубою фуражкой! Любая вещь, какую увидел, – твоя! Любая квартира, какую высмотрел, – твоя! Любая баба – твоя! Любого врага – с дороги! Небо над тобой – твоё, голубое!!
Единственным условием этого всевластия была безоговорочная верность Органам. Органы заступались за своих, устраивали им льготное содержание, перемещали из города в город, когда те слишком «прославлялись». Лютый следователь мог стать уполномоченным по делам Церкви, бывший генерал госбезопасности — ответственным секретарём Союза писателей. Работа следователя требовала труда — ночных часов, долгих допросов, — но не требовала ни логики, ни совести: достаточно было делать так, как нужно Органам.
Жажда наживы, разгул и сексуальное насилие: быт голубых кантов[ред.]
Страсть к наживе была всеобщей среди сотрудников органов. Рассказчик утверждал, что частный выбор — кого именно арестовать — в трёх четвертях случаев определялся людской корыстью и мстительностью. Один прокурор инициировал арест заведующего райпо лишь потому, что его жена не смогла купить мануфактуру, а сам он постеснялся подойти к прилавку. Оперуполномоченные забирали у арестованных планшетки, перчатки, портсигары — порой с помощью протокольных ухищрений. Следователи присваивали папиросы, выданные для поощрения осведомителей, растягивали в протоколах ночные часы, за которые получали повышенную оплату. Один следователь во время блокады Ленинграда потребовал у жены своего подследственного ватное одеяло, а приехав к ней домой, отвинтил дверную ручку, чтобы не нарушать гебистскую пломбу, и попутно совал в карманы хрусталь.
Сексуальное насилие и произвол в отношении женщин также были обычной практикой. Следователи с пристрастием допрашивали арестованных женщин об интимных подробностях их жизни, пользуясь тем, что те были полностью в их власти. Один гебист принудил дочь армейского генерала выйти за него замуж, угрожая посадить отца; девушка, спасая отца, вышла замуж, вела дневник, отдала его возлюбленному и покончила с собой. Подполковник, узнавший, что особист их части надругался над его женой, прибежал к обидчику с пистолетом — и вышел из кабинета побитым и жалким: особист пригрозил сгноить его в лагере и запретил даже разводиться. Полковник, друг одной общей знакомой, в начале 1945 года отметал целыми вагонами трофеи, построил несколько дач, а прибыв на новосибирский вокзал, велел выгнать всех из ресторана и заставил женщин голыми танцевать на столах.
Потоки самих гебистов: Абакумов и Рюмин под следствием[ред.]
Органы периодически пожирали собственных служащих. Потоки репрессий захватывали и самих гебистов: один косяк увёл за собой Ягода, другой — Ежов, третий — Берия.
Отдельно споткнулся Виктор Абакумов. Его выдвиженец Рюмин в конце 1950 года сообщил ему, что профессор-врач сознался в умышленном неправильном лечении высокопоставленных советских чиновников. Абакумов отказался поверить и решил, что Рюмин «забирает слишком». Той же ночью свидетель умер при невыясненных обстоятельствах, а Рюмин, минуя Абакумова, позвонил в ЦК и добился приёма у Сталина. Сталин дал ход «делу врачей», а Абакумова арестовал.
На Лубянке Абакумов вёл себя вызывающе. Когда прокурор Д. П. Терехов впервые переступил порог внутренней тюрьмы МГБ, Абакумов расхохотался: «Мистификация!» — и отказался признавать его полномочия. Узнав о разоблачении Берии, он невозмутимо перевернул газетный лист и стал читать о спорте. Боясь отравления, он отказывался от тюремной пищи и ел только яйца из ларька, а из богатейшей библиотеки брал исключительно книги Сталина. Рюмин же, напротив, вёл себя суетливо и угодливо, просился на допрос и уверял, что сидит зря. В июле 1954 года Рюмин был расстрелян. Абакумов продолжал сидеть и был расстрелян в декабре того же года.
Мог ли я стать палачом? Первый этап и офицерская спесь[ред.]
Чтобы белыми мантиями праведников не шибко переполаскивать, спросим себя каждый: а повернись моя жизнь иначе – палачом таким не стал бы и я? Это – страшный вопрос, если отвечать на него честно.
Рассказчик вспоминал, как осенью 1938 года их, студентов-комсомольцев, вызывали в райком и почти без спроса предлагали заполнять анкеты для поступления в училища НКВД. Что-то в груди противилось — не голова, а именно грудь отталкивалась от этого предложения, хотя никаких разумных доводов против не находилось: провинциальный университет сулил лишь сельскую школу и скудную зарплату, тогда как училища НКВД обещали пайки и двойную-тройную оплату. Это сопротивление шло издалека — от лермонтовских времён, когда для порядочного человека не было службы гаже жандармской, от прадедовских представлений о добре и зле.
Однако, лёжа на тюремных нарах, рассказчик с ужасом перебирал собственный офицерский путь. Получив звёздочки, он быстро забыл горечь солдатской службы. Он заставлял нерадивого солдата шагать после отбоя под команду сержанта, ел офицерское масло, не задумываясь, почему оно ему положено, а солдату нет, держал денщика-ординарца, заставлял рыть себе землянки с толстыми накатами. Когда смершевцы сорвали с него погоны и повели к машине, он был уязвлён прежде всего тем, что рядовые увидят его в таком разжалованном виде.
На первом этапе из армейской контрразведки во фронтовую рассказчика поставили в четвёртую пару колонны. Рядом шли шестеро военнопленных с клеймом «SU» на спинах и один пожилой холёный гражданский немец в чёрном пальто.
Сержант-конвоир велел рассказчику взять свой опечатанный чемодан. Тот отказался: «Я — офицер. Пусть несёт немец». Конвоир, не удивившись, приказал немцу нести чемодан. Немец вскоре устал, и военнопленные по очереди, без всякого приказа, брали чемодан и несли его. Рассказчик же так и не взял его ни разу. Встречный обоз принял его за власовца и осыпал бранью, а он улыбался из колонны, гордясь тем, что арестован за правду. Лишь годы спустя он осознал, насколько был надменен и как мало отличался тогда от тех самых голубых кантов.
Хорошие гебисты: редкие исключения и линия добра и зла[ред.]
Среди сотрудников органов изредка встречались люди, сохранившие живые ростки совести. Молодой лейтенант-гебист в Кишинёве за месяц до ареста священника приходил к нему и предупреждал: уезжайте, вас хотят арестовать. Один ленинградский лётчик после госпиталя умолял врачей тубдиспансера найти у него хоть что-нибудь — лишь бы не идти в органы; рентгенологи изобрели ему туберкулёзный инфильтрат, и гебисты от него отказались.
Фронтовой товарищ рассказчика лейтенант Овсянников был крестьянским парнем с чистой душой и непредвзятым взглядом — ни училище, ни офицерство его не испортили. После демобилизации он окончил пединститут, но был направлен в органы госбезопасности. Спустя годы, когда рассказчик попытался его разыскать, Овсянников ответил уклончиво: работает «без палки», старается не подвести товарища, о будущем уже не задумывается.
Заключённая Вера Корнеева, читая материалы дела в гебистской канцелярии, неожиданно завела разговор с сотрудниками и перешла к настоящей религиозной проповеди. Машинистки, стенографистки, подшиватели папок слушали затаив дыхание; когда следователь попытался оборвать её, все закричали на него: «Да заткнись ты!» Прокурор Д. П. Терехов, первым переступивший порог Лубянки, признавался, что первого приговорённого к смерти ему было жалко — но счёта последующим он уже не вёл.
Природа злодейства и роль идеологии: порог, за которым нет возврата[ред.]
Рассказчик задавался вопросом: что такое злодей? Шекспировские злодеи сознавали себя злодеями и рассуждали о своей чёрной душе — но так не бывает в жизни. Чтобы творить зло, человек должен осознать его как добро или как закономерное действие. Макбета загрызла совесть именно потому, что у него не было идеологии.
Идеология! – это она даёт искомое оправдание злодейству и нужную долгую твёрдость злодею. Та общественная теория, которая помогает ему перед собой и перед другими обелять свои поступки и слышать... хвалы и почёт.
Злодейство, по мысли рассказчика, — пороговая величина, как в физике. Человек всю жизнь колеблется между добром и злом, но пока не переступлен порог, возврат ещё возможен. Когда же густота злых поступков или абсолютность власти переводит его через этот порог — он уходит из человечества, возможно, без возврата.
Но линия, разделяющая добро и зло, пересекает сердце каждого человека. И кто уничтожит кусок своего сердца?.. В течении жизни одного сердца линия эта перемещается на нём... освобождая пространство рассветающему добру.
Германия осудила своих палачей — Россия укрывает своих: призыв к очищению[ред.]
К 1966 году в Западной Германии было осуждено восемьдесят шесть тысяч нацистских преступников. В СССР же по опубликованным данным осудили около тридцати человек. Самодовольный Молотов, по словам рассказчика, жил на улице Грановского и благородно садился в длинный автомобиль — весь пропитанный кровью погибших. Если перевести немецкую цифру на советские масштабы по пропорции, получилось бы четверть миллиона осуждённых — но за четверть столетия Россия не нашла и не вызвала в суд никого.
Не наказывая, даже не порицая злодеев... мы тем самым из-под новых поколений вырываем всякие основы справедливости. Молодые усваивают, что подлость никогда на земле не наказуется, но всегда приносит благополучие.
Рассказчик призывал не расстреливать палачей, не применять к ним тех же пыток — но публично судить каждого, добиться, чтобы каждый произнёс вслух: «Да, я был палач и убийца». Страна, которая осудила порок с помоста судьи, год за годом очищается от него. Молча́ние же о пороке лишь сеет его — и он тысячекратно взойдёт в будущем.