Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 1/Глава 11
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 1»
Очень краткое содержание[ред.]
Рассказчик прослеживает историю смертной казни в России: при Елизавете за 20 лет не казнили никого, а за 30 предреволюционных лет — 486 человек.
С приходом большевиков начинается эра казней. Формально отменяя казнь, власть обходит свои декреты. За 16 месяцев 1918–1919 годов расстреляно более 16 тысяч.
В 1932 году шесть колхозников из-под Царского Села казнят за то, что после колхозного покоса они подкосили траву для своих коров.
Если бы Сталин никогда и никого больше не убил, – то только за этих шестерых царскосельских мужиков я бы считал его достойным четвертования! И ещё смеют нам визжать: «как вы смели его разоблачать?»
В 1937–38 годах расстреляно, по слухам, полмиллиона «политических». Смертники страдают от холода, тесноты, голода, месяцами ожидая казни. Василий Григорьевич Власов проводит в камере 42 дня.
Он отказывается просить о помиловании и плюёт в лицо начальнику. На 42-й день расстрел заменяют двадцатью годами лагерей.
Подробный пересказ[ред.]
Названия разделов — условные.
История смертной казни в России: от елизаветинского обета до сталинских расстрелов[ред.]
Солженицын прослеживал историю смертной казни в России, отмечая её зубчатый, непоследовательный характер. Императрица Елизавета, взойдя на престол, дала обет никого не казнить — и сдержала его на протяжении всех двадцати лет царствования, даже ведя Семилетнюю войну. Её преемница Екатерина II сочла полный отказ от казней опасным и применяла их в политических случаях — против Мировича, участников чумного бунта, Пугачёва. При Павле и Александре I смертная казнь для гражданских преступлений фактически не применялась. После казни пяти декабристов она была закреплена за государственными и воинскими преступлениями, однако оставалась исключительной мерой.
От пяти повешенных декабристов смертная казнь за государственные преступления у нас не отменялась, она была подтверждена Уложениями... но была отменена для всех преступлений, судимых обычными судами.
Опираясь на данные знатока русского уголовного права, автор приводил цифры: за тридцать лет с 1876 по 1905 год — время народовольцев, массовых забастовок и крестьянских волнений — было казнено около 486 человек, то есть примерно 17 человек в год по всей стране, включая уголовные казни. В годы первой революции число казнённых резко возросло: с 1905 по 1908 год — около 2200 человек, сорок пять в месяц. Казнили главным образом за террор, убийства и разбой, после чего эпидемия казней так же резко оборвалась. Временное правительство поначалу отменило смертную казнь вовсе, затем вернуло её для фронтовых районов — и это стало одной из мер, погубивших его репутацию. Лозунгом большевиков к перевороту было: «Долой смертную казнь, восстановленную Керенским!»
После октября 1917 года смертная казнь была формально отменена, однако уже в начале 1918 года первого советского адмирала расстреляли, объяснив, что «расстреливают», а не «казнят». С июня 1918 года началась новая эра казней. По неполным данным, только за 16 месяцев по двадцати центральным губерниям было расстреляно более 16 тысяч человек. В январе 1920 года смертную казнь снова отменили — но декрет не распространялся на Реввоентрибуналы, а приговорённых попросту этапировали в зону военных действий. Перед принятием декрета тюрьмы предварительно «очистили»: в Бутырках после подписания декрета ночью расстреляли 72 человека. Уже через четыре месяца, в мае 1920 года, права расстрела были возвращены. Революция переименовала смертную казнь в «высшую меру социальной защиты», объявив её временной мерой. К 1927 году её формально сузили, оставив лишь для государственных и воинских преступлений, а к пятнадцатилетию Октября добавили расстрел за хищение государственного имущества. В 1932–1933 годах по этому закону в одних только ленинградских Крестах единовременно ожидали казни 265 смертников. Среди них оказались шесть колхозников из-под Царского Села, расстрелянных за то, что после колхозного покоса они прошли по кочкам и сделали подкос травы для своих коров. Все шестеро были казнены без помилования. Расстрелы 1937–1938 годов достигли невиданного масштаба: по слухам, ходившим в тюремных камерах, за два года было расстреляно около полумиллиона «политических». В мае 1947 года Сталин подписал указ об отмене смертной казни в мирное время, заменив её двадцатипятилетним сроком, однако уже в январе 1950 года расстрел был возвращён — якобы по просьбам республик, профсоюзов и деятелей культуры.
Кто попадал в смертную камеру и каково было там выживать[ред.]
Мы инстинктивно уверены, что мы-то в смертную камеру никогда бы попасть не могли... Нам ещё много нужно перетряхнуть в голове, чтобы представить: в смертных камерах пересидела тьма самых серых людей...
Смертный приговор получали агрономы — за ошибки в анализе зерна, председатели артелей — за пожар от случайной искры, молодые деревенские парни — за дебош. Так, ивановский парень по имени Гераська на праздник выпил лишнего, ударил колом милицейскую лошадь, оторвал доску от сельсовета и кричал «громи чертей!» — и получил смертный приговор.
Судьба попасть в смертную камеру определялась не поступками человека, а ходом внешних обстоятельств. В блокадном Ленинграде от органов требовали вскрывать заговоры — и они их «вскрывали». Так был арестован крупный учёный-гидродинамик Константин Иванович Страхович: его обвинили в том, что он подавал сигналы врагу белым носовым платком и беседовал с моряками о технике.
Страхович назвал сорок «членов организации», всех их расстреляли, а его самого следователь попытался сделать центром новой группы. На одном из допросов учёного охватил гнев: он стукнул по столу и заявил, что берёт все показания обратно. Неожиданная вспышка помогла — его оставили в покое. Сидя в смертной камере, Страхович попросил бумагу и карандаш и начал писать научные работы по гидродинамике. Постепенно ему стали поступать заказы с Ленинградского фронта, его перевели в отдельную «научную» камеру, кормили лучше, и в итоге смертный приговор был заменён сначала пятнадцатью, а затем десятью годами лагерей. Доцент-математик Наталия Постоева оказалась в смертной камере, откуда следователь вызывал её решать задачи по теории функций комплексного переменного для своих заочных контрольных работ.
Уже не о казни думают люди, не расстрела боятся, а – как вот сейчас ноги вытянуть? как повернуться? как воздуха глотнуть?... в тюрьме № 2 смешали: следственных, осуждённых к лагерю, смертников...
Условия содержания смертников были чудовищными. В одиночные камеры набивали по семь, десять, а то и двадцать восемь человек. Они страдали от холода — спали на цементном полу при минусовой температуре, от голода — академик Николай Иванович Вавилов провёл в состоянии смертника несколько месяцев и к моменту помилования не мог ходить, его выносили на прогулку на руках. Медицинская помощь была издевательской: к заболевшему смертнику вместо терапевта прислали зубного врача, а тюремный врач, обходя камеру, тыкал пальцем в дистрофиков и говорил дежурному: «покойник… покойник…» — настаивая, что пора расстреливать, раз уж люди так изводятся.
Психология смертников: покорность, надежда и редкое сопротивление[ред.]
И вот столько расстреляно – сперва тысячи, потом сотни тысяч. Мы делим, множим, вздыхаем, проклинаем. И всё-таки – это цифры. Они поражают ум, потом забываются.
Смертники почти всегда давали убить себя покорно. Каждый из них подавал апелляцию и ждал помилования именно для себя, поэтому, когда за кем-то приходили, остальные расступались: «умри ты сегодня, а я завтра». Лишь однажды в ленинградских Крестах смертники отняли у надзирателей револьверы — после этого охрана стала врываться в камеру впятером и затыкать кричащему рот детским мячиком. Смертная камера использовалась и как следовательский приём: двух несознающихся арестантов инсценированно «приговаривали» к расстрелу, помещали к настоящим смертникам, подсаживали наседок — и те в конце концов подписывали нужные показания. Говорили, что будущего маршала дважды вывозили в лес на мнимый расстрел, наводили стволы, а потом везли обратно в тюрьму.
История Власова: сорок один день под смертным приговором[ред.]
Работник потребительской кооперации Василий Григорьевич Власов провёл в смертной камере сорок один день.
После приговора его этапировали через Кинешму в Иваново. В камере ивановской тюрьмы вместе с ним ждали расстрела разные люди: председатель райисполкома Яков Петрович Колпаков, большевик с 1917 года, сидел неподвижно, уставившись в одну точку стены. Бывший есаул-кубанец Хоменко, шестидесятилетний инспектор по коневодству, приговорённый за то, что «вредительски» рекомендовал кастрировать жеребят до трёх лет, держался с юмором и не давал вида, что горько — он стал душой камеры. Ночью ритм жизни подчинялся страху: все не спали, прислушивались к шорохам коридора, а утром, когда опасность расстрела отступала, засыпали. Надзиратель приносил баланду и говорил «доброе утро» — и это простое человеческое обращение казалось смертникам бесценным.
Власов настроился дерзить до конца. Когда начальник следственного отдела Ивановского НКВД Чангули зашёл в камеру в шёлковой сорочке и с запахом духов, Власов вскочил на кровать и плюнул ему в лицо, крикнув: «Что это за колониальный офицер?! Пошёл вон, убийца!!» — и попал. Чангули обтёрся и отступил.
Но наступает предел, когда уже не хочется, когда уже противно быть благоразумным кроликом. Когда кроличью голову освещает общее понимание, что все кролики предназначены только на мясо и на шкурки...
На сорок второй день Власова вызвали в бокс и объявили, что Президиум ЦИК заменяет ему высшую меру двадцатью годами лагерей с последующими пятью годами лишения прав. Бледный Власов криво улыбнулся и нашёлся ответить:
Странно. Меня осудили за неверие в победу социализма в одной стране. Но разве Калинин – верит, если думает, что ещё и через двадцать лет понадобятся в нашей стране лагеря?..