Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 1/Глава 10
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 1»
Очень краткое содержание[ред.]
СССР, 1920–1930-е годы. Рассказчик анализирует историю советских показательных процессов.
В 1922 году Ленин предлагает высылать «опасных» профессоров за рубеж, но практику сворачивают: дальнейшую «очистку» ведут расстрелами и лагерями.
С 1926 года появляется 58-я статья и понятие «вредительство». На Шахтинском процессе 1928 года многие инженеры отказываются признать вину — для власти это провал. Для нового процесса выбирают горного инженера Пальчинского, но тот умирает под пытками, не подписав ни единого признания.
В 1930 году на процессе «Промпартии» восемь подсудимых во главе с Рамзиным послушно произносят монологи о шпионаже и интервенции — без единой документальной улики. За маской «вредительства» скрывается реальность: инженеры пытались корректировать невыполнимые планы и отстаивать качество.
Через три месяца — процесс меньшевиков. Подсудимый Якубович позже описывает изнанку: пытки, репетиции ролей, прокурор, признающий его невинность, но требующий «выполнить партийный долг».
На процессах 1937–1938 годов бывшие вожди партии покорно признаются во всём. Бухарина Сталин ломает месяцами: лишает работы, изолирует, чередует угрозы с лаской — тот сдаётся без единой пытки.
В Кадыйском районе открытый суд проваливается: подсудимые отказываются от показаний, зрители рыдают. Дочь осуждённого, восьмилетняя девочка, после приговора ни разу не засмеялась и через год умерла. Рассказчик верит — общество созреет:
Медленно зреет в обществе историческое понимание. А когда созреет – такое простое... крикнуть с поднятою головой: – Нет, с вами мы не революционеры!.. Нет, с вами мы не русские!.. Нет, с вами мы не коммунисты!
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Высылка интеллигенции за границу: ленинская инициатива 1922 года[ред.]
В мае 1922 года, пока ещё дорабатывался новый уголовный кодекс, Ленин направил Дзержинскому секретное письмо с предложением систематически выявлять и высылать за рубеж писателей и профессоров, которых он называл «военными шпионами» в идеологической области.
К концу 1922 года около трёхсот виднейших русских гуманитариев — философов, историков, литераторов — были посажены на пароход и отправлены в Европу. Среди высланных оказались Бердяев, Булгаков, Лосский, Мельгунов и многие другие. Однако вскоре выяснилось, что эта мера не лучшая: эмиграция воспринимала высланных как «подарок», а не как изгоев. Практику высылки свернули, и всю дальнейшую «очистку» стали вести либо расстрелами, либо отправкой на Архипелаг.
Рождение понятия вредительство и Шахтинское дело 1928 года[ред.]
Утверждённый в 1926 году уголовный кодекс свёл все политические статьи в единую 58-ю, и репрессивная машина развернулась против инженерно-технической интеллигенции. Именно тогда родилось слово «вредительство» — по всей видимости, придуманное рядовым шахтинским следователем. Как только понятие было сформулировано, его немедленно стали обнаруживать во всех отраслях промышленности.
Первым крупным показательным процессом стало Шахтинское дело (18 мая — 15 июля 1928 года). На скамье подсудимых оказались 53 инженера угольной промышленности Донбасса. Председателем Спецприсутствия Верховного суда выступил Вышинский, главным обвинителем — Крыленко.
Процесс обнаружил серьёзный изъян: из 53 подсудимых лишь шестнадцать «стремились раскрыть свои преступления», тринадцать «извивались», а двадцать четыре вовсе не признали себя виновными. Такой разнобой был недопустим. Масштаб дела — только угольная промышленность одного Донбасса — тоже казался несоразмерным эпохе. Стало ясно: нужен новый, более совершенный процесс.
Провал следствия: Пальчинский, фон Мекк и Величко не сломились[ред.]
Для нового грандиозного процесса требовалась яркая фигура во главе. Выбор пал на Петра Акимовича Пальчинского — крупного горного инженера, в годы Первой мировой войны руководившего военными усилиями всей частной русской промышленности, а после Февраля ставшего товарищем министра торговли и промышленности.
Пальчинский выдержал все методы, которые знало ОГПУ, и умер, не подписав никаких показаний. Вместе с ним прошли испытание и не сдались фон Мекк и Величко. Скрывая поражение, ведомство опубликовало краткое коммюнике об их расстреле за вредительство. Эти трое доказали, что сопротивляться можно, и оставили пламенный упрёк всем последующим знаменитым подсудимым, которые сломались. Крыленке пришлось начинать поиск заново: ещё год ушёл на неудачные пробы с другими кандидатами, которые тоже умирали, не соглашаясь на унизительную роль.
Процесс Промпартии (1930): замысел, механика признаний и роль Рамзина[ред.]
Летом 1930 года был найден подходящий главный подсудимый — директор Теплотехнического института Рамзин. За три месяца был подготовлен и разыгран процесс «Промышленной партии» (25 ноября — 7 декабря 1930 года).
Замысел был грандиозен: на скамье подсудимых символически оказалась вся промышленность страны. При этом обвиняемых было всего восемь человек — урок Шахтинского дела учли. Никаких документальных улик не существовало: ни единой бумажки. Всё было уничтожено, потому что «негде было хранить архив». Единственной уликой служили признания самих подсудимых.
Признания были поразительными по своей форме. Подсудимые не просто соглашались с обвинениями — они сами, без вопросов, произносили длинные монологи, называли фамилии, растолковывали детали. Рамзин после пространных объяснений давал краткие резюме, как для нерадивых студентов. Прокурору почти нечего было делать. Защита называла обвинительную речь «исторической», а свои доводы — «произносимыми против сердца», ибо «советский защитник — прежде всего советский гражданин». Однако наблюдатели замечали странное несоответствие: при всей якобы страстной исповеди подсудимые говорили «деловито, холодно и профессионально-спокойно», и Вышинский то и дело просил их говорить громче.
Обвинения включали подготовку интервенции при участии французского генерального штаба, получение денег от империалистов, шпионаж и распределение портфелей в будущем правительстве. Интервенция планировалась сначала на 1928 год, потом переносилась на 1930-й, затем на 1931-й. Главный удар должен был идти из Бессарабии прямо на Москву, а в решающий момент на всех железных дорогах возникли бы «пробки», электростанции погрузились бы во тьму. Особую роль отводили осушению кубанских плавней и полесских болот, чтобы открыть интервентам кратчайший путь к столице. Под видом лесопильных заводов якобы строились ангары для самолётов. Все эти подробности сообщались с оговоркой: «мест не называть, фамилий не называть, государств не называть».
Рамзин оказался идеальным исполнителем. Арестованный в конце лета, он не только вжился в роль, но, казалось, сам составил всю пьесу. Он уверенно называл любую фамилию, любой факт, охватывал горы смежного материала. Когда промышленники-эмигранты напечатали в европейской прессе опровержение, заявив, что никаких переговоров с Рамзиным не было и показания вымучены пытками, все восемь подсудимых с негодованием потребовали дать им слово и коллективно защитили методы ГПУ. Рамзин заявил: «Что мы не подвергались пыткам — достаточное доказательство наше присутствие здесь».
Анализ показаний на процессе Промпартии: правда инженеров за маской вредительства[ред.]
За нагромождением обвинений в стенограмме процесса проступала иная картина. Подсудимые — все восемь — происходили из бедных семей: сыновья крестьян, конторщиков, ремесленников. Все они пробились к образованию собственным трудом, с двенадцати-четырнадцати лет зарабатывая на учёбу. При советской власти их дети почти не имели возможности получить высшее образование — суд этого не оспаривал.
Из обмолвок подсудимых складывалась реальная картина их положения. Инженеры работали в условиях «технического недоверия»: любой рабочий мог безнаказанно оскорбить или ударить специалиста. Планы спускались сверху заведомо невыполнимые. Один из подсудимых прямо говорил: нефти «нельзя добыть ни при каких условиях», но приказано — значит, надо писать цифры. Другой объяснял: «Всякого рода теоретические подходы дают нормы, которые в конце концов являются вредительскими». Инженер, повышавший коэффициент использования топлива и потому ставивший в план меньшую добычу, — вредитель. Инженер, предлагавший строить фабрики с хорошей вентиляцией и высокими потолками, — вредитель, «омертвляет капитал». Инженер, покупавший более дешёвое английское оборудование вместо дорогого американского, — вредитель, «не хочет передовых машин».
Всю тонкость интеллектуальной инженерной оппозиции вот они подают как грязное вредительство, доступное пониманию последнего ликбезника... Они начали вредить? – из враждебной идейности...
На самом деле инженерная «оппозиция» состояла в молчаливом профессиональном сговоре: корректировать безумные планы, отстаивать качество, защищать коллег от несправедливых обвинений. Никаких конференций, никаких членских билетов — только взаимопонимание умных людей, достигаемое немногими тихими словами. Именно это единство и встревожило власть. Когда с 1927 года НЭП сменился требованием невозможных темпов, инженерный разум Госплана пытался хоть как-то умерить чрезмерные задания — и это было объявлено вредительством.
Так писалась десятилетиями история нашей интеллигенции – от анафемы 20-го года... до анафемы 30-го. Удивляться ли, что слово «интеллигенция» утвердилось у нас как брань? Вот как делаются гласные судебные процессы!
Загадка московских процессов 1937–38 годов: механика сломленных подсудимых и отбор кандидатов[ред.]
Мировое сообщество с изумлением наблюдало, как закалённые революционеры, не дрогнувшие в царских тюрьмах, выходили на суд покорными и блеяли всё, что было приказано. По контрасту с поведением Димитрова на Лейпцигском процессе это казалось необъяснимым. Писали о тибетском зелье, о гипнозе. Однако объяснение было проще.
Вожди партии, выведенные на процессы 1936–1938 годов, в действительности никогда не знали настоящей тюрьмы. Их революционный опыт сводился к коротким мягким арестам и непродолжительным ссылкам, из которых они легко бежали или попадали под амнистию. Зиновьев не просидел и трёх месяцев суммарно. Бухарин имел лишь краткие аресты. По меркам рядовых обитателей Архипелага они были младенцами, не представлявшими ни подлинной тюрьмы, ни клещей несправедливого следствия.
Кроме того, был отбор. Самые решительные из обречённых покончили с собой до ареста. Дали себя арестовать те, кто хотел жить. Из хотящего жить можно вить верёвки. Некоторые всё же упёрлись на следствии и погибли в безвестности, но без позора — именно поэтому их не вывели на гласные процессы. На сцену выходили самые податливые.
...почему именно их арестовали и почему вдруг эти люди заговорили?.. сам факт ареста уже доказывает виновность! Если подсудимые невиновны – так зачем бы их тогда арестовали? А уж если арестовали – значит, виноваты!
Скрытая история последних месяцев Бухарина: как Сталин готовил жертву к роли[ред.]
Бухарин был предназначен для заглавной роли, и работа с ним велась особенно тщательно. Крупный партийный теоретик, автор советской конституции, он полагал, что перехитрил Сталина, подсунув ему документ, который заставит смягчить диктатуру. На деле он уже находился в пасти.
После расстрела Каменева и Зиновьева Бухарина долго не арестовывали. Он потерял редакцию «Известий», всякую деятельность, место в партии — и полгода жил в кремлёвской квартире как в тюрьме, непрерывно писал письма «Дорогому Кобе», не получая ни единого ответа. Его то вызывали на очные ставки с уже сломленными товарищами, то неожиданно приглашали на мавзолей в день демонстрации. Это чередование жарка и ледка разрушало волю вернее, чем прямое давление Лубянки. Самой большой его боязнью оставалось исключение из партии — именно на этой черте и играл Сталин.
В феврале 1937 года Бухарин объявил домашнюю голодовку, требуя снять с него обвинения. Сталин лично успокоил его на пленуме: «Никто тебя из партии не исключит». Бухарин поверил, снял голодовку. Но вскоре пленум продолжился требованиями расстрела. В последние месяцы он сочинял «письмо к будущему ЦК», заученное наизусть женой. Однако и в этом письме он «полностью одобрял» всё происшедшее до 1937 года и умолял восстановить его в партии. Так, не нуждаясь в пытках, он оказался полностью готов к роли.
Даже он слабей ещё, ибо Якубович смерти жаждал, а Бухарин её боится... надо в интересах посрамления всякой впредь оппозиционной идеи – признать за совершённое то, что только могло теоретически совершиться.
Процесс Союзного бюро меньшевиков и свидетельство М.П. Якубовича об изнанке инсценировки[ред.]
Через три месяца после «Промпартии» состоялся процесс Союзного бюро меньшевиков (1–9 марта 1931 года). Четырнадцать подсудимых прошли через него одуряюще гладко. Механику инсценировки впоследствии описал один из главных участников — Михаил Петрович Якубович.
ГПУ имело плановое задание: доказать, что меньшевики захватили важные государственные посты. Настоящих меньшевиков на нужных должностях не было, поэтому брали подходящих по должности — меньшевики они или нет, следствие не интересовало. Якубович, по сути большевик по убеждениям, был арестован и подвергнут пыткам: морозный карцер, битьё, двухнедельная бессонница. В отчаянии он и его сосед по делу вскрыли себе вены. Следователь сам признавался: «Я знаю, что ничего этого не было. Но — требуют от нас». За несколько дней до процесса в кабинете следователя было созвано «оргзаседание» несуществующего Союзного бюро — чтобы подсудимые согласовали роли. Репетировали дважды, потому что с первого раза не усвоили.
Крыленко лично встретился с Якубовичем и сказал ему: «Я считаю вас коммунистом. Я не сомневаюсь в вашей невинности. Но наш с вами партийный долг — провести этот процесс». Якубович обещал помогать. На суде, когда Заграничная делегация меньшевиков опубликовала опровержение, назвав процесс комедией, Якубович с искренним негодованием обрушился на эмигрантов — не на прокурора, не на ГПУ, а именно на тех, кто осмелился пожалеть жертв публично. Это была психологическая переполюсовка: измученный человек гневался не на мучителей, а на тех, кто был в безопасности. Крыленко потребовал для Якубовича расстрела, назвав его «фанатиком контрреволюционной идеи», — и Якубович до конца жизни был благодарен прокурору за это «благородное» определение.
Кадыйское дело: районный открытый процесс и его бесславный провал[ред.]
В конце 1934 года в глухом углу Ивановской области был создан Кадыйский район. Новое руководство — первый секретарь райкома Фёдор Иванович Смирнов и заврайзо Ставров — увидело нищий, измождённый хлебозаготовками край и написало докладную в область с просьбой снизить план. Это было воспринято как святотатство. Ставрова арестовали, он умер под пытками в областном НКВД, но листы протоколов с признаниями были написаны. Затем арестовали и Смирнова.
Председатель райпо Власов открыто защищал коллег и отказался сотрудничать с НКВД. Когда заместитель начальника районного НКВД предложил ему в обмен на молчание семьсот рублей мануфактуры, Власов выгнал его. После этого его арестовали последним и перевели на первые роли в деле как «идейного вдохновителя».
В конце сентября обвиняемых привезли на открытый процесс в Кадый. Зал недостроенного клуба освещался керосиновыми лампами, публику свозили из колхозов по развёрстке. Все подсудимые отказались от своих следственных признаний прямо на суде. Смирнов звучным голосом рассказал, что они писали докладную самому Сталину — фельдсвязью, минуя область. «И что же?» — не удержался кто-то. «Ничего. Ответа не было», — спокойно ответил Смирнов. Зал замер. Власов в последнем слове заявил, что не считает суд настоящим, а видит в нём «артистов, играющих водевиль по написанным ролям», и предсказал: «Наступит время — и вы станете на наше место». Смирнова, Универа, Сабурова и Власова приговорили к расстрелу. Когда судья выдержал паузу для аплодисментов, в зале раздались вздохи, плач и крики: «Ой, батюшки, что ж вы делаете?!» Аплодисментов не последовало даже с передних скамей, где сидели члены партии. Охрана направила карабины на толпу, та в панике полезла в окна.
Она прожила после суда всего один год... за этот год ни разу не засмеялась, ходила всегда с опущенной головой, и старухи предсказывали: «в землю глядит, умрёт скоро». Она умерла... и при смерти всё кричала...
Восьмилетняя дочь Власова Зоя после суда не смогла учиться в школе: одноклассники дразнили её «дочерью вредителя». Она прожила после приговора лишь год, ни разу не засмеялась и умерла от воспаления мозговой оболочки, всё время зовя отца.
Итог: почему открытые политические процессы не прижились в СССР[ред.]
Кадыйский процесс наглядно показал: открытые районные суды не давали нужного воспитательного эффекта, требовали огромных усилий по подготовке и грозили обернуться скандалом. Именно поэтому политические процессы в СССР так и не прижились в открытой форме — НКВД предпочитало закрытые тройки и расстрелы без лишних свидетелей.